Алекс Флинн
Чудовище

OCR: Marochka; SpellCheck: tatjana-yurkina
Алекс Флинн «Чудовище»: Эксмо, Домино, Москва, Санкт-Петербург, 2010
Оригинальное название: Alex Flinn «Beastly», 2007
ISBN 978-5-699-44136-5
Перевод: И. Иванова

Аннотация

Роман Алекс Флинн — современный вариант старой как мир сказки «Красавица и Чудовище» — произвел настоящий фурор в литературном мире Америки. Успех книги подкрепил ее кинематографический вариант — фильм американского режиссера Дэниэла Барнса с Алексом Петтифером в роли Кайла Кингсбери, богатого нью-йоркского юноши, которого превратила в монстра оскорбленная Кайлом ведьма, скрывавшаяся в обличье школьницы. Но — помните? — чтобы расколдовать Чудовище, нужен пустяк. Всего лишь поцелуй девушки, которая разглядит за уродливой маской юноши его настоящее лицо.

Алекс Флинн
Чудовище

Мой дочери Катрине, которая наконец-то стала достаточно взрослой, чтобы прочитать одну из моих книг!

Начинать что-то новое всегда трудно. И потому я хочу поблагодарить тех, кто помогал мне и укреплял меня во мнении, что мой замысел — не безумная затея. Я благодарю Джойс Суини (и многочисленных членов ее «пятничной группы»), Марджетту Гирлинг, Джорджа Николсона, Фиби Йи, Кэтрин Ондер, Савину Ким и Антонию Маркит.

Особая благодарность — моей дочери Мередит за то, что слушала разные варианты сказки «Красавица и Чудовище» и не сетовала на отсутствие картинок.

Мистер Андерсон: Добро пожаловать на первую встречу чат-группы «Нежданные изменения».

Мистер Андерсон: Кто-нибудь уже здесь? Вернее, кто-нибудь собирается заявить о своем присутствии?

К чату присоединяется Нью-Йоркское Чудовище.

Мистер Андерсон: Привет Нью-Йоркское чудовище.

Мистер Андерсон: Эй, я же вижу, что ты здесь, Нью-Йоркское чудовище. Желаешь представиться?

Нью-Йоркское Чудовище: Не хочу говорить 1-м. тут еще кто-нибудь есть?

Мистер Андерсон: Похоже, в нашем чате полно молчаливых участников, появившихся раньше тебя.

Нью-Йоркское Чудовище: Тогда пусть и говорят 1-ми.

Мистер Андерсон: Кто-нибудь хочет поприветствовать Нью-Йоркское Чудовище?

ДеваМолчальница: Привет, Нью-Йоркское Чудовище. Можно называть тебя просто Чудовищем?

Нью-Йоркское Чудовище: Называйте как хотите. Мне все равно.

Мистер Андерсон: Спасибо, что говоришь с нами, Молчальница... прости за невольную шутку. А ты у нас кто?

ДеваМолчальница: Русалка. Еще маленькая. Русалочка.

Мистер Андерсон: Ты превратилась в русалку?

ДеваМолчальница: В общем-то, я и сейчас русалка, но всерьез «обдумываю» превращение. Возможно, группа поможет мне принять, решение.

Мистер Андерсон: Как раз об этом мы сегодня и будем говорить — об опыте превращения. О том, как каждый из вас стал тем, кем сейчас является.

Лягушан: ты сам превратился, Анди?

Мистер Андерсон: Я? Нет. Но я организовал эту группу, чтобы всем вам помочь.

Нью-Йоркское Чудовище: ДеваМолчальница, ты девушка? То есть ты женщина или рыба? Вроде бы русалки — морские девы.

Лягушан: Как ты мжеш нм помчъ кгда ты н знаешь, что эт ткое?

Мистер Андерсон: Лягушан, я тщательно изучил твой случай. Я написал трактат «Об особенностях превращения, основанного на истинной любви». В своих изысканиях я опирался на труды братьев Гримм, Лепринс де Бомон, Аксакова, Куиллера-Куча и Уолта Диснея.

Нью-Йоркское Чудовище: Ты откуда, Молчальница?

Дева Молчальница: Уверена, ты отлично разбираешься в этих делах, Анди. Очень любезно с твоей стороны создать эту группу 

Мистер Андерсон: Спасибо, Молчальница.

ДеваМолчальница: Чудовище, я из Дании. Точнее, из Атлантического океана, близ датских берегов.

Нью-Йоркское Чудовище: Из Дании?

Лягушан: Прстите за впрос, но тяжело нбрирать слва со свзными лпми.

ДеваМолчальница: Дания находится в Европе.

Лягушан: Я хотел сказать ЛАПАМИ.

Мистер Андерсон: Понятно, Лягушан. Думаю, вам, парни, и тебе, девушка, будет о чем поговорить в этом чате.

К чату присоединяется Медведочеловек.

Медведочеловек: Хочу поговорить о тех двух девчонках, которых видел.

Нью-Йоркское Чудовище: Я знаю, где Дания. После того, как меня прокляли, мне хватает времени для учебы, поскольку другой жизни у меня нет.

Мистер Андерсон: Ты это хорошо подметил, Нью-Йоркское Чудовище. Мы обсудим и изменения жизни, вызванные превращением.

Нью-Йоркское Чудовище: А там холодно, Молчальница?

ДеваМолчальница: Да, холодно . Но под водой тепло.

Нью-Йоркское Чудовище: Ты одна, Молчальница?

Медведочеловек: Эти 2 девчонки — 1 зовут Розочка & она реально горячая-яяяя!!!!

ДеваМолчальница: В общем-то, одна. Я понимаю, куда ты клонишь, Чудовище.

Лягушан: Мне труднее всего ест мух.

Медведочеловек: А другую звать Беляночкой.

ДеваМолчальница: Я одна, но есть парень… моряк…

Медведочеловек: Только не перепутайте, есть похожая, но ту звать Белоснежкой. Она другая сестра Розочки. Тихая, тоже хорошенькая.

Лягушан: Не люблю мух.

Нью-Йоркское Чудовище: Молчальница, дело в том, что я ищу девушку… девушку, которая смогла бы меня полюбить.

ДеваМолчальница: Я польщена, Чудовище, но я люблю другого. Юношу с корабля. Я спасла его, когда он тонул.

Мистер Андерсон: Мы можем не говорить все разом?

Нью-Йоркское Чудовище: Обычно нам не с кем поговорить.

Лягушан: Одноко бть лягшкой кгда на смом деле ты дргой.

Мистер Андерсон: Я понимаю ваши чувства. Но все-таки нам нужно высказываться поочередно, чтобы не сбилась основная нить беседы. Это наш первый чат. Я думал, мы поговорим о том, как дошли до жизни такой… я имею в виду превращение.

Лягушан: Как дшли — рассрдили ведьму.

Нью-Йоркское Чудовище: Точно.

ДеваМолчальница: Я никого не сердила. Я приняла условия Морской Ведьмы: мой голос в обмен на человеческие ноги. Потому я стала Молчальницей.

Нью-Йоркское Чудовище: Но ты ловко набираешь слова, Молчальница.

ДеваМолчальница: Спасибо, Чудовище. У меня ведь пальцы, а не когти.

Медведочеловек: Ха-ха-ха!

Мистер Андерсон: Чудовище, почему бы тебе не рассказать нам о своем превращении?

Нью-Йоркское Чудовище: Настроения нет.

Мистер Андерсон: Но ведь ты среди друзей, Чудовище.

Медведочеловек: Давай, рассказывай! Мне тоже хочется поговорить о тех 2 девчонках.

Нью-Йоркское Чудовище: Принц, ты знаком даже с 2 девушками??? А где ты находишься???

Мистер Андерсон: Чудовище, у нас тут не служба знакомств.

Нью-Йоркское Чудовище: Конечно, службу знакомств найти легко. Но трудно познакомиться с девушкой, когда у тебя облик Чубакки! А мне нужно с кем-то познакомиться, чтобы снять проклятие.

Мистер Андерсон: Тебе нужна и сетевая поддержка, поэтому я и организовал этот чат.

ДеваМолчальница: Пожалуйста, Чудовище, поговори с нами, ты в кругу друзей.

Нью-Йоркское Чудовище: Хорошо, поговорю. Во-первых, вам надо знать: я чудовище.

Лягушан: Отсда твй ник.

Мистер Андерсон: Воздержись от насмешек, Лягушан.

Нью-Йоркское Чудовище: Да нет, все нормально. Было время, когда я спокойно мог сказать о толстой девчонке: «Она чудовище». Но я — чудовище в другом смысле. Я зверь. Шерсть, когти, все такое. Внешне я совершеннейший зверь внутри по-прежнему остаюсь человеком.

Медведочеловек: В самую точку.

Нью-Йоркское Чудовище: Мне по-настоящему тяжело. Когда я был человеком, я не был чудовищем или уродиной. Я был… красавчик. Крутой богатый парень. В школе все искали моей дружбы. Меня там избрали принцем.

Медведочеловек: Избрали? Принцем?

Лягушан: Принцев не выбрают... я бл прнцем кгда-то.

Нью-Йоркское Чудовище: Это долгая история.

Лягушан: Я бл прнцем.

Мистер Андерсон: Чего-чего, а времени у нас предостаточно. Расскажи нам свою историю, Чудовище.

Нью-Йоркское Чудовище: «вздох» Хорошо. Все началось из-за ведьмы.

Лягушан: Так всгда все начнатся.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПРИНЦ И ВЕДЬМА

ГЛАВА 1

Я чувствовал: все они смотрят на меня, но я к этому привык. Отец с детства учил меня держаться невозмутимо. Если ты такой, как люди нашего круга, это всегда заметно.
До окончания девятого класса оставался месяц. Внештатный преподаватель раздавал нам бюллетени для выбора лучшей пары на весеннем балу. Обычно я считал это голосование тупым занятием.
— Кайл, там есть твое имя, — сообщил мой дружок Трей Паркер, стиснув мне руку.
— Велика важность.
Я повернулся к Трею и заметил, как девчонка, сидевшая рядом (никак не запомню ее имя — не то Анна, не то Ханна), опустила глаза. Значит, все время пялилась на меня.
Я просмотрел бюллетень. Среди кандидатов на звание принца девятого класса значилось мое имя — Кайл Кингсбери. Были и другие, но это так, для видимости равноправия. Все шансы у меня.
При такой внешности и отцовских деньгах со мной некому тягаться.
Внештатник был новеньким. Жизнь еще не уничтожила его иллюзий по поводу нашей школы. Он решил: раз в школе Таттл (так называлось наше привилегированное учебное заведение) есть салат-бар и желающие могут посещать курс пекинского диалекта китайского языка — то есть раз это школа, где учатся дети из богатых нью-йоркских семей, — мы будем относиться к нему не так, как разный отстой из общедоступных школ. Бо-о-ольшая ошибка. Этот придурок вещал нам, как будет проходить экзамен. Он бы еще объявил, что к экзамену надо готовиться! Мы не впервые проскакивали эти экзамены, и потому пятьдесят минут урока потратили не на дурацкие повторения, а на то, что интереснее нам. Большинству было интереснее копаться в бюллетенях и вписывать туда свой выбор. Остальные перебрасывались эс-эмэсками. Одноклассники заполняли бюллетени, поглядывая на меня. Я это видел и улыбался. Кто-то на моем месте стал бы корчить из себя скромнягу. Сидел бы с опущенной головой, глазки в пол, будто ему стыдно за свою популярность. Я в такие отстойные игры не играю. С какой стати? Глупо отрицать очевидное.
— Там есть и мое имя, — сказал Трей, снова сжав мне руку.
— Поосторожнее, — бросил ему я, растирая кисть после его хватки.
— Тебе осторожность тоже не помешает, — огрызнулся Трей. — Скалишься во весь рот, будто уже принц и красуешься перед папарацци.
— А тебе это не по вкусу?
Я улыбнулся еще шире и махнул рукой, как это делают политики на массовых сборищах. Кто-то поймал кадр на свой мобильник. Ну вот, я же не просил. Им самим это нравится.
— Тебе нельзя было позволять рождаться на свет, — заявил мне Трей.
— Благодарю за откровенность.
Я подумал, что надо проголосовать за Трея. Так, из вежливости. Трей еще потянет на среднего комика, а в остальном... Ни кожи ни рожи. Да и семья у него — ничего особенного. Его отец — врач или что-то в этом роде. Когда в школьной газете опубликуют результаты голосования, Трей будет долго чесать затылок, созерцая себя на последней строчке, а то и вообще не увидит своей фамилии.
С другой стороны, клево получить парочку голосов от тех, кто по положению почти равен мне. Особо злить Трея не стоит. Он меня боготворит. Или заискивает передо мной, что больше похоже на правду. Настоящий друг искренне желал бы мне победы. Но настоящие друзья остались только в старых книгах. Отец с детства внушал мне другую истину:
«Не будь простаком, Кайл, и не обманывайся на блестяшках вроде дружбы и любви. Ты каждый раз будешь убеждаться, что единственный, кто тебя по-настоящему любит, это ты сам».
Мне было лет семь или восемь, когда я услышал от него эти слова.
— Пап, а как же ты? — спросил я.
— Что?
— Ты же меня... любишь? Меня. Нас. Твою семью.
Прежде чем ответить, он долго глядел на меня.
— Это совсем другое, Кайл.
Больше я никогда не спрашивал отца, любит ли он меня. Я понял: тогда, в первый раз, он сказал правду.
Я сложил бюллетень, чтобы Трей не видел, кого я вписал. Разумеется, самого себя. Я знал, что Трей тоже впишет свое имя, но это совсем другой уровень.
— Отвратительно! — вдруг послышалось из дальнего угла класса.
Мы все повернулись в ту сторону.
— Наверное, ей соплями намазали под партой, — шепнул Трей.
— Не ты ли? — усмехнулся я.
— Я уже не в третьем классе.
— Отвратительно! — повторил тот же голос.
На задней парте сидела незнакомая мне деваха, вся в черном. Видно, одна из психованных готов. Окорок в мешковатой черной одежде, какую носят лишь террористки или ведьмы. (Попутно скажу, что в Таттл формы не было и в помине. У наших предков хватает денег на шмотки от Дольче и Габбана, и все попытки ввести форму они бы восприняли как личное оскорбление.) Волосы у этой антикрасотки были выкрашены в зеленый цвет. Что ж это ее так напугало, если вопит во всю глотку? Новенькая, наверное? Странно, я даже не заметил, когда она появилась. Почти всех я знал с первого класса.
Внештатнику не хватило мозгов игнорировать эту дуру.
— Что же отвратительно, мисс... мисс...
— Хилферти, — подсказала она. — Кендра Хилферти.
— Кендра, вы обнаружили что-то неприятное в парте или под партой? — спросил этот идиот.
— С партой все в порядке. Это с нашим миром происходит что-то неладное.
Толстая цыпочка встала, будто собиралась произносить речь.
— Мир зашел куда-то не туда. На дворе двадцать первый век, а мир до сих пор носится с выпендрежем элит и поощряет его.
Она помахала бюллетенем. Вокруг захихикали.
— Это всего-навсего бюллетень бала девятиклассников, — влез в разговор Трей. — Путем голосования мы выбираем принца и принцессу бала. Наших аристократов.
— Вот-вот, — подхватила толстуха. — А кто они такие? Почему к ним нужно относиться как к аристократам? На чем основан выбор? На одном-единственном качестве — внешней красоте.
— По мне, неплохая основа, — бросил я Трею, причем достаточно громко. Потом встал и сказал: — Бюллетени определяют наш выбор. Каждый волен голосовать так, как хочет. Это демократический процесс.
Вокруг меня несколько человек одобрительно вскинули руки с выставленными вверх большими пальцами. Анна (или Ханна) что-то прокричала. Однако другие, кому повезло с родителями, но не повезло с физиономией, молчали.
Толстуха сделала несколько шагов ко мне.
— Демократический процесс? — насмешливо переспросила она. — Да они же овцы, бегущие вместе со стадом. Они голосуют за так называемых популярных личностей, потому что так проще. Они выбирают поверхностную красоту, которая бросается в глаза: светлые волосы, голубые глаза. — Она в упор смотрела на меня. — А вот то, что другой может быть смелее, сильнее, умнее, увидеть непросто. Нужно захотеть это увидеть.
Чертов кусок сала! Ее слова меня рассердили.
— Умные найдут способ улучшить собственную внешность. Ты могла бы сбросить вес, сделать пластическую операцию, убрать с лица веснушки и отбелить зубы. — Я нарочно сказал «ты». Пусть в следующий раз думает, прежде чем разевать свою пасть. — Мой отец — большой человек в индустрии теленовостей. Он говорит, что нормальным людям противно смотреть на уродов.
— И ты тоже так думаешь? — спросила Кендра, изогнув черные брови. — Уж не прикажешь ли нам измениться, чтобы соответствовать твоим меркам, Кайл Кингсбери?
Я невольно вздрогнул, услышав от нее свое имя. Уверен, раньше я никогда не видел эту толстую дебилку. Но она меня знала. Меня все знают. Возможно, это и подсказало мне ответ.
— Да! — крикнул я. — Да. Я тоже так думаю. И я знаю, что это правда.
Кендра подошла ко мне. Ее длинный нос загибался крючком. Светло-зеленые глаза пылали гневом.
— Тогда моли всех богов, Кайл, чтобы самому не стать уродом. Ты уже урод, но внутри, что гораздо важнее внешности. А если ты потеряешь спою смазливую внешность, сомневаюсь, что тебе хватит ума и смелости вернуть ее назад. Кайл Кингсбери, ты чудовище.
Чудовище. Слово из другого времени и места. Оно сразу напомнило мне сказки. Я ощутил странное покалывание в кистях рук, будто огонь ее глаз опалил мне кожу. Усилием воли я отбросил это ощущение.

ГЛАВА 2
ЧУДОВИЩЕ

— Эта штучка, косящая под готов, на английском оторвалась по полной, — сказал я Трею, когда мы переодевались для урока физкультуры.
— Да уж, если тебя зацепило, — ответил он.
— Когда десять лет подряд смотришь на уродливую физиономию вроде твоей, уже ничто не цепляет.
— Ладно. А почему ты до сих пор сам не свой? Есть другая причина?
— Представь себе, есть.
Трей угадал. Когда толстуха посоветовала мне молить всех богов о том, чтобы не стать уродом, когда метнула в меня молнии своих зеленых глаз... мне показалось, что она знает про меня все. Например, как я плакал, когда мама исчезала из дому, и боялся, что больше ее не увижу (однажды так и случилось). Нет, это мое воображение. Ничего подобного толстуха не знала и знать не могла.
— Другая так другая, — согласился покладистый Трей.
— В общем, она меня действительно напугала, — признался я. — Страшно, что такие люди существуют.
— Да. Надо, чтобы кто-то познакомил эту леди с правилами поведения в нашей школе.
Трей был совершенно прав. Я пытался вести себя так, будто мне плевать на выборы принца бала и все такое, но мне было не плевать. Бал мог стать днем моего триумфа. И дернуло же эту чертову ведьму влезть со своей проповедью!
Мысленно я только так ее и называл — ведьма. В иной ситуации я бы употребил иное слово, и рифму. Но взгляд этих зеленых глаз (такого оттенка зеленого я еще не видел) заставлял меня думать именно о ведьме. Это слово очень ей подходило.
Придя в спортзал, я снова увидел ведьму. Мы бегали по дорожке вокруг поля, но толстуха сидела на скамейке верхнего яруса, почти под самой стеклянной крышей. Она была все в том же мешковатом платье. Под стать ей была и погода за окном. Небо хмурилось, готовое пролиться дождем.
«Ее нужно проучить», — подумал я. Как она говорила? «Ты уже урод, но только внутри, что гораздо важнее внешности... Ты чудовище».
Какая чушь! Если с самого начала не указать ей ее место, потом будет хуже. Хочет учиться здесь, пусть усвоит наши правила. А не нравится — пусть сваливает.
И вдруг я понял, как я ее проучу.
Я прибавил темп. Тренер велел нам пробежать пять кругов. Обычно я не особо напрягался. К чему? Закончишь раньше времени, тренер еще что-нибудь придумает. Я играл в двух школьных командах, но уроки физкультуры были обязательны для всех. Но тренер — тоже человек, к нему можно найти подход. Он любит, когда его уважают. Нужно посмотреть на него с уважением. Это помогает тренеру вспомнить, сколько денег отвалил мой отец на развитие школьного спорта. И тогда у правил появляются исключения.
Но даже в медленном темпе я закончил пробежку раньше всех остальных. Считая себя свободным, я двинулся к скамейке, на которой сидела ведьма. На коленях у нее что-то лежало. Наверное, наладонник.
— Кингсбери! — Крикнул мне тренер. — Если ты закончил пробежку, в оставшееся время можешь покидать мяч в корзину.
— Конечно, тренер.
Я повернулся и сделал шаг в сторону поля, но тут же остановился и скорчил гримасу.
— Тренер, мне что-то ногу свело. Можно я ее помассирую? Не хочется осложнений перед соревнованиями.
Добавим к этому почтительный взгляд.
— Ладно, иди на скамейку, — засмеялся тренер, — ты и так на целую голову опережаешь других.
Сработало!
— Спасибо за вашу оценку!
Он снова засмеялся. Покидать мяч я еще успею.
Я добросовестно прихрамывал, пока тренер не повернулся ко мне спиной. Тогда я мигом добрался до скамейки, где сидела ведьма, и принялся массировать ноги.
— А ты умеешь играть на тщеславии взрослых, — сказала ведьма.
— Научился, — с улыбкой ответил я.
На коленях у ведьмы лежал вовсе не портативный компьютер, а старинное зеркало с ручкой. Такое же, как в мультике «Белоснежка». Заметив мой взгляд, она быстро спрятала зеркало в рюкзак.
— Зачем тебе зеркало? — спросил я.
Вообще странно, что такая уродливая особа любит смотреться в зеркало. Да еще в такое большое и тяжелое. Это и для красавицы было бы странно.
Она пропустила мимо ушей мой вопрос.
— Как твоя нога? — спросила ведьма.
— Что?
Я застыл на месте. Откуда она знает про ногу? Наверное услышала мой разговор с тренером. Здесь всегда все хорошо слышно.
— Да нога в порядке. Маленькая хитрость. На самом деле я пришел поговорить с тобой.
— Чем я заслужила такую честь? — удивленно вскинула брови ведьма.
— Я бы не сказал, что это честь. Я просто... думал.
— Должно быть, для тебя это тяжкое занятие.
— Я думал о том, что ты сказала в классе. И решил, что ты права.
— Неужели?
Ведьма несколько раз моргнула, как крыса, вылезшая из темной норы на свет.
— Я не шучу. Мы часто судим о людях по внешнему облику. Кто-то вроде меня считает так: я красивее многих, и потому жизнь у меня легче, чем...
— Чем у таких, как я? — подсказала ведьма.
Я пожал плечами.
— Я не имел в виду тебя. Мой отец — а он действительно большая шишка в телевизионном бизнесе — знает, насколько важна внешность. В его мире ты теряешь работу, если теряешь красоту.
— И тебе это кажется правильным?
— Я как-то не задумывался. Но я знаю, что далеко не всегда можно изменить то, с чем родился.
— Интересно, — сказала она.
Я улыбнулся ей так, как улыбался девчонкам, которые мне нравились. Я даже подсел поближе, хотя меня воротило от ее соседства.
— Ты и сама очень интересная.
— «Интересная» в смысле «странная»?
— Странная в хорошем смысле. Почему бы нет?
— Довольно честно.
Она взглянула на часы, будто куда-то спешила, хотя мы, как крысы, до конца урока были заперты в этом чертовом спортзале.
— И ты пришел сюда, чтобы сказать мне об этом?
Ведьма!
— Не совсем так. Я думал над твоими словами и пришел к выводу, что мне нужно... немного расширить горизонты.
Это была отцовская фраза. Он всегда говорил, что мне необходимо расширить горизонты. То есть больше работать. Вот что скрывалось за этими красивыми словами.
— Расширить горизонты? — переспросила ведьма.
— Ну да. Познакомиться с другими людьми.
— Уродливыми?
— Почему уродливыми? Интересными. Познакомиться с такими людьми, каких я прежде не встречал.
— Вроде меня?
— Совершенно верно. Вот я и подумал: не согласишься ли ты пойти со мной на бал? На следующей неделе. Мы бы неплохо провели там время.
Она смотрела на меня. Казалось, зелень ее глаз вот-вот вскипит и выплеснется прямо на ее костлявый нос. Потом ведьма улыбнулась. Странной, таинственной улыбкой.
— Да. Да. Я хочу пойти с тобой на бал.
Еще бы она не хотела!

ГЛАВА 3

Едва я успел закрыть за собой дверь нашей квартиры, как заверещал мобильник. Звонила Слоан Хаген. Кто это такая? Симпотная телка, зацикленная на шейпинге, не расстающаяся со своим смартфоном «Блэкберри» и пьющая в лошадиных дозах минералку «Эвиан». Дочка ответственной за что-то там шишки и моя настоящая партнерша на балу девятиклассников. Я нажал кнопку «Пропустить звонок». Слоан позвонила снова. Потом еще раз. Я сдался.
— Тут какая-то уродина, косящая под гота, хвастается всем подряд, что она — твоя партнерша на балу девятиклассников! — орала Слоан.
«Спокойно, Кайл. Этого следовало ожидать».
— Я что, по-твоему, из ума выжил — приглашать на бал разных придурков?
— Тогда почему она трещит на всех углах, что ты ее пригласил?
— Послушай, я же не могу контролировать каждую шизу, которой взвизгнется болтать обо мне!
— Так ты ее не приглашал?
— Ты что, накурилась? С какой стати я буду приглашать последнюю страхолюдину, если я танцую с самой крутой девчонкой в школе?
Это было произнесено особым тоном — что называется, «только для Слоан».
— Малыш, мы же с тобой идеальная пара, — тем же тоном добавил я.
— Я тоже так думала, — радостно захихикала Слоан. — Теперь я всем расскажу, что эта уродина еще и врунья.
— Нет, она не врет.
— Как это? — насторожилась Слоан.
— Хотел сделать тебе сюрприз, но так и быть, расскажу. Эта неудачница болтает всем и каждому, что ее пригласил на бал самый крутой парень. Так?
— Ну, так, — угрюмо согласилась Слоан.
— Теперь представь: она раструбила об этом везде. Наверное, купит себе какое-нибудь немыслимое бальное платье. А я приду на бал с тобой. Классический вариант.
— Я люблю тебя, Кайл! — захихикала довольная Слоан. — Ты такой злой.
— Ты хотела сказать, злой гений? — рассмеялся я тоном злодея из мультика. — И что ты об этом думаешь?
— Когда ты прав, ты прав. Крутая классика.
— Вот-вот. А тебе, чтобы не испортить хохму, нужно всего лишь держать язык за зубами. Усекла?
— Конечно. Но, Кайл...
— Что-то еще?
— Ты только не устраивай таких хохмочек со мной. Я ж не настолько тупая, чтобы повестись на них.
Насчет этого я сомневался, но тоном верного пса ответил:
— Никогда, Слоан.
— Знаешь что, Кайл?
— Не знаю.
— У меня будет черное платье, совсем коротенькое.
— Хмм. Приятно слышать.
— Тебе понравится. Только на это платье мне нужна орхидея. Пурпурная.
— Без проблем.
Со Слоан всегда удавался один простой трюк. Не только с ней — со многими, кого я знал. Дай людям то, что им нужно от тебя, и взамен получишь то, что тебе нужно от них.
Поговорив со Слоан, я заглянул в школьный справочник, чтобы разыскать там телефон этой уродины Кендры. Я сомневался, что Слоан удержится и не брякнет Кендре какую-нибудь любезность, поэтому решил опередить события.
Почему-то в справочнике не оказалось ни одной Кендры Хилферти. Я поискал ее фамилию, затем пролистал другие страницы. Вообще ни одной Кендры. Я попробовал вспомнить, когда она появилась в нашей школе, но быстро оставил эти попытки. Я бы не узнал о ее существовании, если бы не этот случай. Такие цыпочки не попадают в поле действия моего радара.
Около девяти, когда я смотрел, как «Янкиз» вертят задницами, спасая игру, с работы вернулся отец. Раненько он сегодня. Обычно мой предок возвращался домой, когда я уже спал. Конечно, я мог бы смотреть матч у себя в комнате, но плазменный экран у нас только в гостиной. К тому же мне хотелось рассказать отцу о предстоящем бале. Понятно, для него это не ахти какое событие, но пусть хотя бы обратит внимание.
— Угадай новость, — сказал я отцу.
— Что? Извини, Аарон, не расслышал твоего вопроса.
Отец махнул мне рукой и выразительно посмотрел. Все вместе означало: «Заткнись и сиди тихо». Папочка разговаривал по своему мобильнику через блютус. Посмотреть со стороны — у владельцев этой штуки всегда дурацкий вид, будто они свихнулись и говорят с собой. Не прекращая разговор, отец прошел на кухню. Я хотел врубить звук на полную, но не стал сердить родителя. Он мне внушал: невежливо мешать другим людям говорить по телефону. Проблема в том, что отцу непрерывно кто-то звонит. Или он кому-то звонит.
Наконец они с этим Аароном обсудили все, что хотели. Я услышал, как открылась дверца «ниже-нуля» (так отец всегда называл холодильник), и он стал высматривать обед, оставленный домработницей. Вскоре хлопнула другая дверца — микроволновка. Самое время показаться пред его очами. Три минуты, пока греется еда, отец точно потратит на разговор со мной. Так и есть. Вот он, традиционный вопрос:
— Как дела в школе?
«В школе весело, — мысленно ответил я. — Мы с Треем разжились проводами — на все завтрашние бомбы хватит. Правда, пришлось покумекать, где спрятать автоматы, чтобы тебе на глаза не попались. Впрочем, ты же почти не бываешь дома. Вчера я стибрил твою кредитную карточку. Вряд ли ты возражал. Думаю, ты этого даже не заметил».
Это мысленно. А вслух я ответил, как и подобает воспитанному сыну большого человека:
— Отлично. Выбирали финалистов на весенний бал. Я один из них. Говорят, у меня неплохие шансы на победу.
— Замечательно, Кайл, — ответил отец, поглядывая на свой мобильник.
На любую иную новость из моего мира он отреагировал бы точно так же.
Я переключился на другой канал — это на него почти всегда действовало.
— Есть новости от мамы?
Мама бросила нас, когда мне было одиннадцать. Она встретила другого мужчину, потом еще кого-то. Кончилось тем, что она вышла замуж за пластического хирурга и уехала с ним в Майами. Там у нее есть возможность постоянно нежиться под солнцем и не волноваться о старости. Муж всегда подтянет кожу и вернет молодость. И о том, чтобы позвонить мне, тоже можно не волноваться.
— Что? А-а, нет. Наверное, осваивает очередной курорт.
Отец гипнотизировал микроволновку, чтобы побыстрее разогрела ему обед.
— Кстати. Джессику Сильвер уволили.
Джессика, как и отец, была постоянно ведущей теленовостей. Разговор вернулся к любимой отцовской теме — его собственной персоне.
— За что уволили? — спросил я.
— Официально — за допущенную ошибку в сообщении об инциденте с Крамером.
Я понятия не имел, кто такой Крамер и что с этим парнем стряслось.
— Между нами говоря, — продолжал отец, — если бы она сбросила двадцать фунтов, набранных после рождения ребенка, а еще лучше — если бы она вообще не заводила этого ребенка, никто бы не погнал ее с работы.
Мне сразу вспомнились слова Кендры. Но что тут странного? Когда люди включают телевизор, они хотят видеть привлекательные лица, а не расплывшиеся физиономии. Такова человеческая природа. Чему удивляться?
— Очень глупо с ее стороны, — сказал я, заканчивая тему Джессики.
Отец опять глядел в сторону кухни. Чтобы поддержать разговор, я заметил:
— «Янкиз» сегодня еле-еле двигаются.
В это время микроволновка издала «писк готовности».
— Что? — рассеянно спросил отец. Он скользнул глазами по плазменному экрану. — Извини, Кайл. У меня еще полно работы.
Обед он унес к себе в комнату и закрыл дверь.

ГЛАВА 4

Допустим, Слоан не сказала Кендре, что моей партнершей на балу будет она. Но она наверняка разболтала об этом всем остальным. Когда на следующий день я появился в школе, двух девчонок как ветром сдуло. Понятное дело, мечтали, что я приглашу кого-то из них. Вместо девчонок рядом появился Трей.
— Слоан Хаген, — сказал он и одобрительно ударил ладонью по моей ладони. — Отличная работенка.
— Ничего, — согласился я.
— Ничего! — передразнил он. — Это же самая крутая и горячая телка в школе.
— А с чего мне довольствоваться меньшим? Я всегда беру лучшее.
Я предположил, что и Кендра окольными путями узнала правду. Поэтому я очень удивился, когда на перемене она подошла ко мне и взяла за руку.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — пробормотал я, пытаясь выдернуть руку.
Еще не хватало, чтобы люди видели, как эта уродина липнет ко мне.
— Пытался вчера вечером тебе позвонить.
По ее жуткому лицу впервые пробежала тень волнения. Кажется, так писали в старых книгах.
— Меня в справочнике нет. Я... новенькая. Перевелась к вам.
— Я так и подумал.
Кендра по-прежнему держала мою руку. Мимо прошли знакомые парни, и я инстинктивно попытался вырвать свою ладонь. Но ее ноготь впился мне в кожу.
— Ой! — вскрикнул я.
— Прости, пожалуйста.
— Ну как, не передумала танцевать со мной?
— Нет. А почему я должна передумать? — спросила она, внимательно глядя мне в глаза.
Я собирался сообщить ей, что мы встретимся у танцевального зала, поскольку у моего отца шестичасовой выпуск новостей и он не сможет нас подвезти. Но Кендра меня опередила.
— Нам лучше встретиться перед самым началом бала, — сказала она.
— Ого! Я думал, девчонкам нравится... королевский эскорт.
— Кому как. Может, ты удивишься, но моя мамочка точно не обрадуется, если увидит, что я иду с парнем на танцы.
«А с кем бы она хотела тебя видеть? — подумал я. — Может, с оборотнем?»
Как говорится, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Ладно. Я куплю тебе билет и встречу у дверей.
— До встречи, — ответила Кендра и пошла по коридору.
Я пошел в другую сторону, но тут вспомнил просьбу Слоан насчет цветка на платье. Спрошу-ка я и у ведьмы, чтобы моя затея выглядела правдоподобно.
— Да, Кендра, а какого цвета платье ты наденешь? Мой отец говорит, бальные платья принято украшать цветами.
— Я пока не решила насчет платья. Скорее всего, что-нибудь черное. Это мой цвет. Но одна белая роза прекрасно подойдет к любому платью. К тому же белый цвет — символ чистоты.
Она была невероятно уродливой. Я на мгновение представил, как бы это выглядело, если бы я действительно пошел с ней на бал, как смотрел бы на этот улыбающийся рот с отвратительными крупными зубами, на крючковатый нос и глаза странного зеленого оттенка. А потом я бы наклонился и приколол к ее платью белую розу. На планах у хохочущих приятелей. Может, эта уродливая толстуха и впрямь ведьма? Нет, исключено. Ведьмы — это сказки.
— Хорошо. Будет тебе белая роза, — сказал я. — Тогда до встречи перед балом?
— Тебя ждет незабываемый вечер.

ГЛАВА 5

Для бала наша новая домработница Магда взяла мне напрокат смокинг, расплатившись по отцовской кредитной карточке. Когда отец вечно горчит на работе, в этом есть одно великое преимущество: ему проще купить мне то, о чем я прошу, чем увязать в спорах. Вот у Трея родители — настоящие скряги. Представляете, ему пришлось выбирать между Mbox и Wii! Его родители, видите ли, боялись «испортить ребенка». Мой отец купил мне и то и другое. Нарядившись в смокинг, я поболтал с Треем по мобильнику (купленному отцом), ожидая, когда подъедет лимузин (нанятый, опять-таки, за отцовские деньги). Время еще оставалось. Я открыл «ниже-нуля», чтобы посмотреть, какую орхидею Магда купила для платья Слоан. За это время Слоан позвонила мне раз пятнадцать, напоминая, что платье у нее «черное и очень клевое» и что, потратившись на орхидею, я внакладе не останусь. Естественно, я велел Магде не мелочиться и выбрать самую лучшую пурпурную орхидею.
— А тебе не приходило в голову, что школьные балы — это форма легализованной проституции? — спросил я у Трея.
— Что ты имеешь в виду? — не сразу врубился он.
Честно говоря, это имел в виду не я, а мой отец, но подробности я раскрывать не стал.
— Что я имею в виду? Смотри: ты выкладываешь пятьсот баксов на смокинг, аренду лимузина, билеты и цветы, а взамен получаешь кое-что другое. Как тебе такое?
— Круто, — засмеялся Трей.
Я обшарил весь холодильник.
— Черт, а где же...
— Что у тебя там?
— Да ничего... Слушай, мне уже пора.
Я еще раз, полку за полкой, обследовал «ниже-нуля». Пурпурной орхидеи не было. Зато я обнаружил белую розу.
— Магда! — завопил я. — Черт тебя подери, где пурпурная орхидея, которую я тебе велел купить? Зачем ты купила эту идиотскую розу?
Ну и дура! Розы наверняка стоили дешевле орхидей. Но она же не из своего кармана платит! Неужели так сложно выполнить хозяйское поручение?
— Магда! Никакого ответа.
Я подумал, что она куда-то ушла. Оказалось, нет. Домработницу я нашел в прачечной комнате, где она сыпала стиральный порошок на воротник отцовской рубашки. Работа — не бей лежачего. Магду вообще не перегружали обязанностями. Отец сутками пропадал на работе. Человек он аккуратный, свою комнату никогда особо не захламляет. Меня тоже целыми днями нет дома. После школы мне есть куда пойти. Так что эта дура получала жалованье и бесплатное жилье за минимум работы — стирку и уборку с пылесосом. Все остальное время она могла наслаждаться мыльными операми и растить собственную задницу.
В кои-то веки ей поручили купить цветок. На всякий случай я подробно объяснил, как выглядит орхидея. Разве что на бумажке не написал, как неграмотной, чтобы показала продавцу. И вот пожалуйста!
— Что это? — спросил я и сунул домработнице под нос пластиковый футляр с розой.
Я добавил несколько крепких словечек, которых она даже не понимала. Магда попятилась. Ожерелья на ее шее громко звякнули.
— Красивая. Вам понравилась?
— Красивая? Может, и красивая, но это роза. Я велел тебе купить орхидею. Ор-хи-дею. Неужели ты настолько тупая, что не отличаешь орхидею от розы?
Другая бы обиделась, а она даже не отреагировала на слово «тупая», что наилучшим образом доказывало ее тупость. Магда работала у нас всего несколько недель и оказалась еще дебильнее, чем прежняя домработница. Ту мы выгнали, когда она вместе с нашим бельем запихнула в стиральную машину свою дешевую цветную футболку. Магда не оторвалась от стирки, но продолжала глядеть на розу с таким видом, будто размышляла о смысле жизни.
— Мистер Кайл, я знаю, как выглядит орхидея. Горделивый и пустой цветок. Но неужели вы не видите красоты этой розы?
Я посмотрел на розу. Она была ослепительно белой и как будто раскрывалась у меня на глазах. Я отвел взгляд и мысленно представил себе лицо Слоан, когда я вручу ей совсем не то, о чем она просила. После такой шуточки она мне точно не даст, и все из-за какой-то Магды. Дуры Магды, купившей дурацкую розу.
— Уж признайся, что решила сэкономить чужие деньги. Розы дешевле орхидей.
— Красивая вещь драгоценна независимо от стоимости. Тот, кто не умеет видеть драгоценное и жизни, никогда не будет счастлив. Я желаю вам счастья, мистер Кайл.
Ты еще скажи, что воздух и солнечный свет, необходимые для жизни, вообще не имеют цены! шикарная философия. Впрочем, чего ждать от иностранной дуры, зарабатывающей на жизнь стиркой чужих трусов и рубашек?
— Ты считаешь эту розу красивой. А по мне — она уродлива! — сердито бросил я.
Домработница вытерла руки о фартук и схватила футляр.
— Тогда отдайте ее мне.
— Ты что, рехнулась?
Я выбил футляр у нее из рук, и он упал на пол.
— Или ты на это и рассчитывала? Купить не то, что я заказывал, а что понравилось тебе. Думала, тебе достанется? Облом!
Магда смотрела на розу.
— Мне вас жаль, мистер Кайл.
— Тебе меня жаль? — расхохотался я. — Ты хоть понимаешь, где мое место, а где твое, жалкая домработница?
Она не ответила, а взялась за другую отцовскую рубашку. Отец покупал себе очень дорогие рубашки, которые нельзя стирать в машине.
От тупости Магды мне вновь стало смешно.
— На твоем месте я бы обмочился от страха. Если я скажу отцу, как ты тратишь его деньги, он тебя мигом выгонит. Да еще постарается, чтобы тебя выслали в твою страну. Так что тебе стоит меня бояться.
Эта дура продолжала стирать. Наверное, она не настолько понимала английский, чтобы въехать в смысл моих слов. Я не хотел поднимать футляр с розой. Тогда получится, что я принял выбор Магды и вместо орхидеи готов вручить Слоан розу. Оставить розу на полу, чтобы потом Магда прибрала ее себе? Ну уж нет. Я наклонился за футляром. Конечно же, его тонкий пластик треснул. Роза вывалилась на пол, и один лепесток оторвался. Дешевка! Я запихнул лепесток в карман брюк смокинга и, как мог, затолкал розу в футляр. И тогда Магда на прекрасном английском сказала мне:
— Я не боюсь вас, Кайл. Я боюсь за вас.
— Достала! Собери свои шмотки заранее. Завтра отец вытряхнет тебя отсюда, — сказал я и вышел из прачечной комнаты.

ГЛАВА 6

Я рассчитывал усадить Слоан в лимузин, вручить ей орхидею, а затем пожать плоды проявленной заботы. Во всяком случае, трахнуть разок ее прямо в лимузине. Как-никак, отец не зря выложил за все это столько «зеленых». Сегодня вечер моего триумфа. Я принц, не кто-нибудь.
А на самом деле...
Слоан завелась, едва увидела эту чертову розу. Только боязнь попортить облегающее платье удержала ее от более резких жестов.
— Ты что, ослеп? — заорала она, и ее накачанные шейпингом мышцы стали еще рельефнее от стиснутых кулаков. — Я тебе говорила, у меня черное платье! Эта роза на нем — хуже дыры!
— Но она же белая.
— Кретин! Она недостаточно белая.
Я не очень понимал, как недостаточно белая роза может испортить платье. Но у женской крутизны свои загибоны.
— Послушай, я тут ни при чем. Наша дура домработница все перепутала и вместо орхидеи купила розу.
— Домработница? Значит, я тебе по барабану, если ты даже не растряс зад, чтобы самому купить цветок!
— Кто в нашем кругу сам покупает вещи? В следующий раз закажу цветы, какие скажешь. — Я подал ей помятую коробку. — Красивая роза.
— Красивая дешевка! — Слоан выбила футляр у меня из руки. — Я просила совсем другое.
Злосчастный футляр вторично оказался на полу. У меня возникло сильное желание сесть в лимузин и уехать, но в этот момент показалась мамаша Слоан. В руках у нее было чудо современной техники — гибрид цифрового фотоаппарата и видеокамеры. Мамаша успела щелкнуть дочку справа от меня, потом слева и наконец рядом со мной. Затем она перевела камеру в режим видеозаписи. Миссис Хаген жила без мужа и была не прочь познакомиться с моим отцом. Она заворковала:
— Вот они, будущие принц и принцесса!
Мне оставалось только избрать линию поведения, достойную сына Роба Кингсбери. Я отпихнул ногой футляр и лучезарно улыбнулся в камеру, болтая о том, как потрясающе сегодня выглядит Слоан, какой замечательный будет бал, и прочую лабуду. Потом, сам не зная зачем, я нагнулся за футляром. От розы оторвался еще один лепесток. Его я тоже сунул в карман брюк, а футляр взял с собой в лимузин.
Местом для школьного бала была избрана «Плаза». Добравшись до танцевального зала, я отдал билеты девчонке, стоящей на контроле. Она сразу заметила футляр с розой.
— Какой красивый цветок, — сказала девчонка.
Я посмотрел на нее: не шутит ли? Нет. Наверное, контролерша училась в одном из параллельныx классов. Типичная серая мышка с веснушчатым лицом и рыжей косой. Скорее всего, из тех, кто учится на стипендии от попечительского совета. Мы вынуждены терпеть в Таттл эту публику. Демократия. Зато им достается вся черная работа вроде проверки билетов. Такую девчонку никто никогда не пригласит танцевать и не подарит ей цветок. Даже помятую розу. Я оглянулся на Слоан. Та была рада вновь увидеть многочисленных подружек, которых не видела со вчерашнего дня. Девчонки табуном свалили с уроков и расползлись по салонам красоты, чтобы навести марафет перед балом. Слоан успела пожаловаться, что ей не купили обещанную орхидею. Дура. Сама себе все портит. Прикалывать к платью розу Слоан наотрез отказывалась.
— Хочешь этот цветок? — спросил я рыжую девчонку.
— Больше не хочу, — вдруг ответила она.
— Что? — удивился я.
Ущербным присуще обостренное чувство гордости. Я стал припоминать, пересекались ли мы когда-нибудь с этой девчонкой. Нет. Такие, как она, — абсолютный ноль. Над ними даже издеваться неинтересно.
— Ты дразнишь меня. Делаешь вид, что готов отдать мне цветок, а потом скажешь, что пошутил.
— Я не дразню тебя и не шучу. Бери. Надо же, как она запала на эту дурацкую розу!
— Моей подружке она не подошла под цвет платья. Такие цветы долго не живут. Бери. Пусть хоть тебя порадует.
Я протянул ей розу.
— Ну, если так... — смутилась рыжая.
Она бережно приняла розу. Я старался не смотреть на ее кривые зубы. Неужели у ее семьи нет денег на брекеты?
— Спасибо. Какая чудная роза.
— Наслаждайся.
Я отошел, изобразив стандартную улыбку. Зачем я это сделал? У меня не было привычки возиться с уродинами. Неужели бедняков можно взволновать такими пустяками? Я не помню, когда меня в последний раз что-то вот так волновало. Будем считать, что я устроил себе дополнительное развлечение. Слоан поноет и согласится на розу, а я скажу, что поздно. Уплыла розочка.
Я оглянулся по сторонам в поисках Кендры. Я почти забыл о ней, но вовремя вспомнил. Толстуха как раз подходила к контролерам. Она вырядилась в черное платье с пурпурными вставками. Это напомнило костюм, в котором Гарри Поттер отправлялся на бал.
— Где твой билет? — спросила ее еще одна серая мышь.
— У меня... нет билета. Но мне обещали его купить.
На лице контролерши промелькнула жалость. Одна неудачница прекрасно понимала участь другой. Но правила есть правила.
— Извини, без билета я тебя пропустить не могу.
— Я жду парня, который меня пригласил.
Опять сочувственный взгляд.
— Хорошо. Тогда жди в сторонке.
Я подошел к Слоан и кивком показал на застывшую в ожидании Кендру.
— Сейчас будет маленькое шоу.
Слоан знала, что надо делать. Хотя она рассердилась на меня, но все же не хотела упустить шанс сделать гадость другой девчонке. Слоан демонстративно обняла меня и звонко поцеловала в губы.
— Я люблю тебя, Кайл!
Умница. Я тоже ее поцеловал, но без признаний в любви. Кендра во все глаза смотрела на нас. И шагнул к ней.
— Ты что тут забыла, мисс Страхолюдина?
Я ждал, что она расплачется. Весело пинать таких наивных идиоток, доводить их до слез, а потом добавить еще несколько пинков. Уж если отрываться, то по полной. За это шоу Слоан простит мне облом с орхидеей. Но Кендра не расплакалась.
— Значит, ты это сделал, — сказала она.
— Что сделал? — не понял я.
— Ты только посмотри на это чучело! — подхватила Слоан. — В какое идиотское платье она вырядилась. В нем она еще толще.
— И где ты его выкопала? — засмеялся я. — На ближайшей помойке?
— Это бабушкино платье, — спокойно ответила Кендра.
— Вообще-то в нашем кругу принято покупать на бал новые платья, — съязвила Слоан.
— Значит, ты все-таки это сделал, — повторила Кендра. — Пригласил меня на бал, чтобы вдоволь поиздеваться? Выставить меня полной дурой?
Я расхохотался.
— Неужели ты всерьез думала, что такой парень, как я, захочет с тобой танцевать?
— Нет, не думала. Но я надеялась, Кайл, что мне не придется так быстро принимать решение. Ты существенно облегчил мне задачу.
— Какое решение?
Ответа я не дождался. У меня за спиной хихикающая Слоан вдруг затвердила:
— Неудачница, неудачница!
Вскоре все, кто был рядом, подхватили это слово и принялись скандировать. Оно звенело у меня в голове, мешая думать.
Я посмотрел на Кендру. Она и сейчас не плакала. Похоже, случившееся ее не оскорбило и даже не удивило. Она пристально смотрела на нас — совсем как девчонка из старого фильма «Кэрри», снятого про роману Стивена Кинга. Там героиня, над которой поиздевались одноклассники, вдруг открывает в себе силы телекинеза и расправляется с обидчиками. Мне показалось, что и Кендра сейчас начнет убивать взглядом всех подряд.
Но вместо этого она сказала так тихо, что услышал только я:
— Вот увидишь.
Потом повернулась и ушла.

ГЛАВА 7

Вот вам «ускоренная перемотка» событий того вечера. Представьте себе такой типичный школьный бал. Тупая музыка пятидесятилетней давности (а то и старше). Куча разных «наставниц», зорко следящих за тем, чтобы никто из нас не вздумал трахаться прямо здесь, на паркете, в укромном уголке зала. Но все это — официальная часть. Оттягиваемся мы позже. И все бы ничего, но у меня в ушах назойливо звенели слова Кендры:
«Вот увидишь».
Слоан потихоньку оттаивала, и чем ближе к нашей коронации, тем нежнее она становилась. Популярность и собственная значимость на некоторых девчонок действуют как афродизиаки. Слоан была из таких. Перед самой коронацией, когда мы уже стояли на сцене, она вдруг прильнула ко мне.
— Моя мать уйдет на весь вечер, — сообщила Слоан, прижимая мою руку к своей заднице.
— Отлично, — ответил я, снимая ее руку.
«Вот увидишь».
Слоан прижималась все крепче, наполняя мне ухо шепотом и горячим дыханием.
— Потащится в оперу. Я звонила в театр. Сказали, это три с половиной часа. А потом она заедет куда-нибудь ужинать. Раньше часа ночи не вернется. Я к тому, что мы с тобой можем не торопиться.
Рука Слоан скользнула к моему животу и стала пробираться в опасную зону. Невероятно. Она что, решила щупать меня на глазах у всей школы?
Я отстранился и шепнул:
— Лимузин арендован только до полуночи.
Бретт Дэвис, прошлогодний принц бала, подошел ко мне с короной. Я наклонился, смиренно подставляя голову.
— Властвуй мудро, — произнес он традиционные слова.
На голову Слоан тоже надели корону. Слоан фальшиво улыбалась. Потом я услышал ее вопрос:
— Тебе жалко денег на такси? Ты это хотел сказать?
Я не помнил, что хотел сказать и говорил ли вообще. Как понимать эти слова — «Вот увидишь»? Слоан и Бретт загораживали все пространство, не давали дышать. Люди и вещи наползали на меня со всех сторон. Я не мог сосредоточиться.
— Кайл Кингсбери, я тебя спрашиваю! — услышал я раздраженный голос Слоан.
— Ты когда-нибудь отвянешь от меня? — взорвался я.
Эти слова заставили всех умолкнуть. Или мне почудилось.
— Жесть, — прошипела Слоан.
— Мне нужно домой, — сказал я. — Хочешь остаться? Или подвезти тебя в лимузине?
«Вот увидишь».
— Свалить решил? А меня бросаешь здесь? — прошептала Слоан так, что было слышно на десять миль вокруг. — Учти: если сейчас уйдешь, потеряешь все на свете. Так что улыбайся и танцуй со мной. Я не позволю тебе изгадить мой лучший вечер. Понял, Кайл?
Я понял. Поэтому я улыбался и танцевал с нею. А потом мы поехали к Слоан домой. Там я пил водку «Абсолют», украденную Слоан из мамочкиного бара, хохотал над ее тостом «За абсолютную аристократию!» и делал то, ради чего мы, собственно говоря, и завалились к ней в квартиру. И пытался заглушить голос, непрерывно повторявший у меня внутри: «Вот увидишь». Без четверти двенадцать я завалился в лимузин и поехал домой.
В моей комнате горел свет. Странно. Наверное, Магда там убиралась и забыла погасить лампу.
Я открыл дверь. На моей кровати сидела ведьма.

ГЛАВА 8

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.
Я нарочно говорил громко, чтобы скрыть дрожь в голосе. Я взмок от пота, а сердце стучало так, будто я пробежал спринтерскую дистанцию. Тем не менее ее появление почти не удивило меня. Я ждал этого. Только не знал, когда и как это случится. Ведьма внимательно смотрела на меня. Волосы у нее были выкрашены под цвет глаз. А вдруг это ее настоящие волосы? Может, она родилась зеленоволосой? «Паршивая ситуация».
— Зачем ты явилась в мой дом? — спросил я еще раз.
Ведьма улыбнулась, и я заметил у нее в руках зеркало — то самое, что видел в спортзале. Она глядела в него и говорила нараспев:
— Возмездие. Поэтическая справедливость. Заслуживший получает по заслугам. Воздаяние.
Я смотрел на нее. Сейчас она не казалась мне уродливой, как прежде. Может, все дело в ее глазах? Они светились. И ее кожа тоже удивительным образом сияла.
— Откуда это словечко — воздаяние?
— Оно входит в SAT, Кайл. Тебе стоит его выучить, и ты его выучишь. Оно означает заслуженное наказание.
Наказание. Это слово я часто слышал от домработниц и учителей. Они грозили мне наказанием. Но их угрозы оказывались пустыми. Мое обаяние почти всегда побеждало, а там, где его не хватало, безотказно действовали отцовские деньги. А вдруг эта особа — сумасшедшая, причем социально опасная?
— Послушай. За эту хохму... на балу... короче, извини меня. Я не думал, что ты это примешь всерьез и придешь. Я решил, раз ты меня невзлюбила, то и переживать особо не станешь.
Я был вынужден разводить с ней любезности. Девка явно повредилась головой. А вдруг у нее под одеждой спрятан пистолет?
— Ты правильно решил.
— Что?
— Что я тебя невзлюбила. И я действительно не переживала.
— Вот видишь.
Я придал лицу выражение, какое использовал в разговорах с учителями. Оно называлось «пай-мальчик». Тут я заметил странную штуку: ее нос, который я считал длинным и крючковатым, вовсе и не был таким. Наверное, все дело в «эффекте теней».
— Отлично, — добавил я. — Значит, мы квиты?
— Я не обиделась, поскольку заранее знала, что ты хотел поиздеваться надо мной, Кайл. Я знала, что ты жесток и бессердечен, при любой возможности не прочь кого-нибудь унизить... просто так, лишь бы показать, что тебе это по силам.
Наши глаза встретились. Ее ресницы изменились — они удлинились.
— Нет, не так, — сказал я, покачав головой.
— А как?
Ее губы стали ярко-красными.
— Что вообще происходит?
— Я тебе уже сказала. Воздаяние. Ты узнаешь, каково это — быть некрасивым. Каково жить, когда снаружи ты столь же уродлив, как внутри. Если ты усвоишь урок, возможно, тебе удастся снять мое заклятие. А если нет — будешь нести наказание до самой смерти.
У нее раскраснелись щеки. Она скинула плащ, и я с изумлением увидел, что она очень даже клевая телка, только с зелеными волосами. Но ощущение странности не проходило. Я же помню ее у входа в танцевальный зал. Куда делись ее жировые складки? В общем, я испугался. Что же делать? Отступать нельзя. Неизвестно, какие бредовые мысли засели у нее в голове. Там, где не действовало мое обаяние, я звал на подмогу отцовские деньги.
— Ты, наверное, знаешь, что у моего отца полно денег и связей, — сказал я.
Мне вспомнилась отцовская фраза:
«Запомни, Кайл: каждому что-нибудь да надо».
— Ну и что? — пожала плечами ведьма.
— Я понимаю, каково учиться на попечительскую стипендию в школе уровня Таттл. Мой отец может подмазать, где нужно, и ты получишь все, что хочешь. Деньги. Рекомендации для поступления в колледж. Если я попрошу отца, он даже сделает сюжет с тобой в вечерних новостях. Ты шикарно сыграла уродливую толстуху в дурацком платье. У тебя талант. Ты бы неплохо смотрелась на телевидении.
— Ты в самом деле так думаешь?
— Конечно. Я...
Я осекся на полуслове. Она смеялась!
— Я не учусь ни в Таттл, ни в какой-либо другой школе, — сказала она. — Я не живу в Нью-Йорке или ином месте вашего мира. Я невероятно стара и одновременно молода, как заря нового дня. Таких, как я, подкупить невозможно.
— То есть ты хочешь сказать, что ты... ведьма?
Ее всклокоченные волосы меняли цвет, будто в комнате стоял стробоскопический прожектор. Зеленый сменялся пурпурным, потом черным, потом опять зеленым. Я затаил дыхание, ожидая ее ответа.
— Да, — произнесла она.
— Понятно.
Пока мне было понятно одно: девке место в психушке. Доигралась, чертов гот!
— Кайл Кингсбери, сегодня ты совершил очередной мерзкий поступок. Очередной, поскольку ты ведешь себя так не впервые. Ты красив, и к тебе всю жизнь относились по-особому, но ты использовал свою красоту, чтобы делать гадости тем, кому не так повезло.
— Неправда!
— Тебе напомнить? Во втором классе ты посмеялся над Терри Фишер: сказал, что у нее перекошено лицо, потому что мать прищемила ей голову автомобильной дверцей. Потом девочку целый час не могли успокоить.
— Детская глупость.
— Возможно. В шестом классе, на свой день рождения, ты пригласил в салон компьютерных игр весь класс, за исключением двоих — Лары Риттер и Дэвида Суини. Ты заявил им, что их уродские рожи испортят вам удовольствие. — Она посмотрела на меня. — Ты и сейчас считаешь, что не сказал ничего особенного?
«Да, считаю. В конце концов, это был мой день рождения».
Вслух мне пришлось сказать другое:
— Это тоже было давно. Тогда мне было очень плохо. Мать бросила нас с отцом.
За время нашего разговора Кендра подросла на несколько дюймов.
— Вот тебе еще пример. Недавний. В прошлом году в тебя по уши влюбилась Уимберли Сойер. Тебе она не нравилась, и ты опять решил поразвлечься. Узнал номер ее домашнего телефона, а потом все твои дружки звонили ей и говорили разную похабщину, пока родители не сменили номер. Можешь представить, сколько обид и унижений пережила девочка? Подумай.
Я представил себя в шкуре Уимберли: как я говорю отцу, что в школе меня все ненавидят. Меня хватило на секунду, не больше. А семья Уимберли не только сменила номер. В конце года они забрали дочь из Таттл.
— Ты права, — сказал я Кендре. — Я был полным придурком. Больше я так не буду делать.
Я говорил и почти верил себе. Она права. Нужно быть повежливее с людьми. Я не знал, почему порой обращаюсь с ними так зло и жестоко. Бывало, я обещал самому себе, что изменю свое отношение к окружающим. Этого намерения хватало на час, потом я о нем забывал и вновь чувствовал себя на несколько голов выше остальных. Какой-нибудь психолог — у отца на канале есть такие парни — мог бы сказать, что причиной всему то, что в детстве родители не уделяли мне достаточно внимания. Или нашел бы другое объяснение, но дело не в недостатке внимания. Просто иногда на меня находит, и я ничего не могу с собой поделать.
Напольные часы в гостиной начали отбивать полночь.
— Ты прав, — произнесла ведьма, простирая руки. — Больше ты так не будешь делать. Есть страны, где за воровство отрубают руку, а насильников кастрируют. То есть у преступников отнимают орудия преступления.
Часы продолжали бить. Девять. Десять. Комнату залил яркий свет, и ведьма закружилась.
— Ты с ума сошла? — закричал я.
Я торопливо взглянул на руки ведьмы — не зажат ли там нож. Вдруг она тоже решила мне что-то отрезать? Но что? Потом я подумал, что просто перебрал водки и все это чепуха. Какое заклятие? Эта дура явилась меня попугать. А все прочее — пьяные галлюцинации.
Когда бой часов стих, Кендра коснулась моего плеча и повернула меня к зеркалу, висевшему над комодом.
— Посмотри на свой новый облик, Кайл Кингсбери.
Я посмотрел.
— Что ты сделала со мною?
Я не узнал своего голоса. Из горла вырывалось звериное рычание.
Она взмахнула рукой, оставив в воздухе россыпь искр.
— Я сравняла твой внутренний облик с внешним. Такой ты есть на самом деле.
Из зеркала на меня глядело чудовище.

Мистер Андерсон: Рад, что многие из вас снова сюда вернулись. Сегодня мы поговорим о том, как ваши родные и друзья отнеслись к вашему превращению.

Нью-Йоркское Чудовище: В этот раз промолчу. В прошлый раз кишки надорвал.

Мистер Андерсон: Почему ты так сердит, Чудовище?

Нью-Йоркское Чудовище: А ты бы на моем месте не сердился?

Мистер Андерсон: Я бы попытался найти какой-нибудь выход из положения.

Нью-Йоркское Чудовище: Нет никакого выхода.

Мистер Андерсон: Выход всегда есть. Ни одно заклятие не налагается без причины.

Нью-Йоркское Чудовище: Ты что, заодно с ВЕДЬМОЙ???

Мистер Андерсон: Я этого не говорил.

Нью-Йоркское Чудовище: И откуда ты так уверен, что выход есть?

Мистер Андерсон: Сам не знаю. Уверен и все.

Нью-Йоркское Чудовище: А тебе не приходило в голову, что вокруг полно рыб, птиц и пауков, которых тоже превратили и которым никогда уже не вернуться в прежний облик?

ДеваМолчальница: Рыб точно нет, иначе бы я о них знала.

Нью-Йоркское Чудовище: А у тебя что, есть магические способности? Если есть, помоги мне вернуть человеческий облик.

Мистер Андерсон: Чудовище...

ДеваМолчальница: Можно мне сказать?

Нью-Йоркское Чудовище: Говори, Молчальница. Может тогда он не будет меня доставать.

ДеваМолчальница: Вообще-то я хочу поговорить на заявленную тему, а не слушать отповедь Чудовища. Я думаю о превращении, и меня очень волнует, как к этому отнесутся мои родные.

Мистер Андерсон: Как интересно. Почему это тебя волнует, Молчальница?

ДеваМолчальница: Ясно почему. В отличие от других я делаю это добровольно и по заранее разработанному плану. Я ведь отказываюсь не только от своей семьи, но и от соплеменников.

Мистер Андерсон: Расскажи поподробнее. Молчальница.

ДеваМолчальница: Я люблю парня, которого спасла, а стать человеком и встретиться с ним я смогу, только если пожертвую своим голосом. Если он тоже меня полюбит = вечному счастью. А если нет… я рискую.

Нью-Йоркское Чудовище: Откуда ты знаешь, что это настоящая любовь?

Медведочеловек: Когда связываешься с ведьмами, всегда рискуешь.

ДеваМолчальница: С моей стороны, Чудовище, это настоящая любовь.

Медведочеловек: — Не думаю, что Молчальнице стоит рисковать.

Нью-Йоркское Чудовище: — Не верю я в любовь.

Лягушан: Мжно мн скзть & мжте пдждать пка я нбираю.

ДеваМолчальница: Конечно, Лягушан. Мы подождем.

Лягушан: Мне бло трдно моя смья нкгда не вдела мня в облке лгшки. Не мгу с нми гврть. Они дмают я счез, моя сстpa увдла мня 1 днь и скзала фу мрзкая лгшка! Она выбрсл мня в грзь. Вбрсл меня!!! Я стрдаю за невзмжнсть обснить им что слчилсь.

ДеваМолчальница: Это ужасно, Лягушан. Я тебе очень сочувствую.

{{{{{Лягушан}}}}}

Нью-Йоркское Чудовище: Ты бы лучше не говорил с ними, Лягушан.

Медведочеловек: Тебе этого не понять, Чудовище. Ты можешь говорить.

ДеваМолчальница: Будь помягче, Чудовище, почеловечнее.

Нью-Йоркское Чудовище: Я НЕ МОГУ БЫТЬ ЧЕЛОВЕЧНЕЕ!

Мистер Андерсон: Не кричи, Чудовище.

Лягушан: Ты так дмашь потму что не знаш какво птрять взмжнсть гврить с рдными.

Нью-Йоркское Чудовище: Нет, Лягушан. Я так думаю, поскольку у меня есть возможность говорить, но меня стыдятся и не желают видеть.

ДеваМолчальница: Ой. Чудовище! Как ужасно.

Медведочеловек: Прости, приятель. Расскажи нам об этом.

Нью-Йоркское Чудовище: Я не хочу говорить об этом!

ДеваМолчальница: Расскажи нам, Чудовище.

Мистер Андерсон: Ты поднял эту тему, значит, тебе хочется об этом поговорить.

Нью-Йоркское Чудовище: НЕТ НЕ ХОЧЕТСЯ!

Мистер Андерсон: Перестань кричать. Чудовище. Если ты еще раз себе такое позволишь, я попрошу тебя покинуть чат.

Нью-Йоркское Чудовище: Прошу прощения. Клавиша Caps Lock запала. Трудно набирать когтями.

Нью-йоркское Чудовище: Кстати, Медведочеловек, откуда у тебя доступ в интернет? И у Лягушана тоже?

Мистер Андерсон: Чудовище, прошу не менять тему чата.

Лягушан: Я прбраюсь в замк тда где стоит кмптер.

Медведочеловек: Я прихватил с собой свой ноутбук. А Wi-Fi доступ в Интернет есть даже в лесу.

Мистер Андерсон: Чудовище, мне интересно узнать о реакции твоей семьи.

Нью-Йоркское Чудовище: Нет никакой семьи, у меня есть только отец. Точнее был.

Мистер Андерсон: Извини. Продолжай.

Нью-Йоркское Чудовище: Я не хочу говорить о своем отце. Давайте переменим тему.

ДеваМолчальница: Да, об этом больно говорить.

{{{{{Чудовище}}}}}

Нью-Йоркское Чудовище: Я так не говорил.

Дева Молчальница: Конечно, не говорил. И так понятно.

Нью-Йоркское Чудовище: Прекрасно. Отлично. Замечательно. Дa, мне больно об этом говорить, поэтому я но хочу говорить. Гы-гы гы. Ну что, все довольны? Теперь мы можем поговорить о чем-то другом?

ДеваМолчальница: Простииии!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧУДОВИЩЕ

ГЛАВА 1

Я стал зверем.
Из зеркала на меня глядело животное. Нет, не медведь, не волк, не горилла и даже не собака, а зверь какой-то жуткой породы, способный ходить на двух ногах. Почти человек. Почти... Изо рта (или из пасти?) торчали клыки, пальцы оканчивались когтями, все тело было покрыто шерстью. Я, еще недавно презиравший прыщавых и тех, у кого воняет изо рта, превратился в чудовище.
— Пусть мир увидит тебя таким, каков ты на самом деле. Чудовище, — сказала Кендра.
И я бросился на нее. Мои когти вонзились в ее шею. Я был зверем, и мой звериный голос издавал звуки, которые я еще утром не сумел бы произнести. Мои звериные когти разорвали ее одежду, потом вонзились в тело. Я чувствовал кровь и знал: в своем новом зверином обличье я способен ее убить.
Но во мне осталось что-то человеческое, и оно заставляло меня кричать.
— Что ты наделала? Верни мне прежний облик! Сделай меня снова человеком, иначе я убью тебя! Я убью тебя! — рычал я, едва узнавая свой голос.
И вдруг какая-то сила оторвала меня от Кендры. Я встал на ноги. Раны, которые я нанес ведьме, исчезали. Порванная одежда восстанавливалась сама собой.
— Ты не сможешь меня убить, — сказала она. — Я просто перемещусь в другое тело — стану птицей, рыбой или ящерицей. А твое возвращение в человеческий облик зависит не от меня. Оно целиком зависит от тебя.
«Галлюцинации. Все это лишь галлюцинации».
В реальности такие вещи не происходят. Это сон, напичканный разной дрянью вроде школьной постановки «В леса» и мешанины из диснеевских мультиков. Просто я устал. А тут еще эта водка. Черт меня дернул пить! Когда проснусь, со мной все будет в порядке. Лишь бы скорее проснуться.
— Ты — нереальна, — заявил я Кендре.
Галлюцинация, не обращая на меня никакого внимания, продолжала:
— Ты всегда был жесток к людям. Но за несколько часов до превращения ты совершил один добрый поступок. Поэтому я решила дать тебе шанс. Я говорю о розе, которую ты подарил девушке.
А-а, вот она о чем. О помятой розе, которую я отдал конопатой девчонке-контролерше. Тоже мне, нашла доброту. Потому и отдал, что иначе пришлось бы кинуть эту чертову розу в ближайшую урну. И это мне зачлось? Неужели подаренная роза — мой единственный добрый поступок? Если так, добротой там и не пахнет.
Ведьма прочла мои мысли.
— Согласна, доброты в твоем поступке — капля. И потому я дала тебе совсем маленький шанс снять заклятие. У тебя в кармане лежат два лепестка.
Я полез в карман. Там действительно лежали дна помятых лепестка. Сам не знаю, зачем я их подобрал, когда они оторвались от цветка. Но откуда ведьма узнала про них? Вот лишнее доказательство, что все это происходит у меня в мозгу. Тем не менее я сказал:
— Ну, лежат. И что?
— Два лепестка — это два года, отпущенные тебе на поиски той, кто сумеет сквозь звериное обличье разглядеть в тебе что-то хорошее и полюбить эти крупицы доброты. Если ты тоже ее полюбишь и подтвердишь свою любовь поцелуем, заклятие будет снято и к тебе вернется прежний человеческий облик. Если никого не найдешь — навсегда останешься чудовищем.
— Ничтожный шанс, — сказал я.
Но неужели я не сплю? Может, ведьма распылила какой-то наркотик, вызвавший эту чертовщину? Я стал пленником сна и не знаю, как его оборвать и проснуться.
— Теперь меня никто не полюбит.
— Ты не веришь, что тебя могут полюбить без привлекательной внешности?
— Я не верю, что кто-то способен полюбить чудовище.
Ведьма улыбнулась.
— Лучше было бы стать трехглавым крылатым змеем? Или существом с орлиным клювом, лошадиными копытами и верблюжьими горбами? Или, допустим, львом? А как насчет буйвола? Сейчас ты хотя бы способен ходить на двух ногах.
— Я хочу стать тем, кем я был.
— Тогда не теряй надежды встретить ту, которая окажется лучше тебя. Не теряй надежды завоевать ее любовь своей добротой.
Я засмеялся.
— Как же, добротой! Девчонки помешаны на доброте и думают, что быть добрым — круто.
Кендра опять не отреагировала на мои слова.
— Ей предстоит полюбить тебя таким, каков ты есть. Непривычно, правда? И запомни: ты тоже должен ее полюбить, а это для тебя труднее всего. Полюбить и подтвердить свою любовь поцелуем.
«Куда же без поцелуев?»
— Ну вот что. Не знаю, как ты это устроила, но мне понравилось твое шоу. А теперь верни мне прежний облик. Здесь не сказочный мир, а Нью-Йорк.
Ведьма покачала головой.
— У тебя есть два года, — сказала она и исчезла.

Прошло два дня. Мне хватило времени убедиться, что я не сплю и не галлюцинирую. Это была моя новая реальность.
— Кайл, открой дверь!
Мой отец. Весь уик-энд я избегал встречи с ним. С Магдой тоже. В комнате у меня имелась кое-какая еда, так что я не выходил. Стук в дверь заставил меня оглядеться по сторонам. Почти все, что можно было разбить или сломать, я сломал или разбил. Разумеется, начал с зеркала. Потом угробил будильник, переломал все свои хоккейные трофеи. Одежду из шкафа порвал в клочья. К чему она мне теперь?
Я поднял осколок стекла и вертел его в когтистых пальцах. Жуть. Я опустил руку с осколком. А ведь достаточно полоснуть стеклом по горлу, и все разом кончится. Я больше не увижу ни отца, ни друзей, и жизнь в облике чудовища оборвется.
— Кайл!
От звука отцовского голоса я вздрогнул и выронил осколок. Этот шок привел меня в чувство. Зачем я паникую? Надо выяснить, что со мной, а потом действовать. Мой отец — богатый человек. Он знаком с лучшими пластическими хирургами, дерматологами и другими врачами. Он поможет мне выкарабкаться из этой ямы.
А если не поможет? Сначала надо выяснить, а потом уже думать о «если».
Я пошел к двери.
Когда я учился в первом классе, нянька повела меня гулять на Таймс-сквер. В глазах пестрело от разноцветной яркой рекламы. Я задрал голову, и вдруг на громадном «джамботроне» увидел лицо отца. Нянька тщетно пыталась меня увести, а я стоял как зачарованный. И не только я. Многие взрослые смотрели на этот громадный уличный телевизор и видели моего отца.
На следующее утро я увидел отца дома, в халате. Он рассказывал матери о каком-то крупном событии, которое комментировал вчера. Что за событие — я не понимал, но боялся даже смотреть на отца. Я по-прежнему видел его громадное лицо, вознесенное над землей. Он казался мне богом.
Помню, в тот день я хвастался одноклассникам, что мой отец — самый важный человек в мире.
Но то было давно. Со временем я убедился, что отец — совсем не бог и у него есть недостатки. Помню, как меня потрясло открытие: оказывается, после отца в туалете тоже воняет!
Однако сейчас, стоя у двери, я вновь ощутил страх перед отцом. Я взялся за ручку, прильнув своим мохнатым лицом (или мордой) к белой матовой поверхности.
— Я здесь, — почти шепотом произнес я. — Сейчас открою.
— Поторопись.
Я распахнул дверь, и ту же секунду стало невероятно тихо, будто исчезли все звуки Манхэттена и я оказался в чаще леса. Я не слышал ни шуршания двери о ковер, ни своего дыхания, ни ударов сердца. Я и представить не мог реакцию отца на то, что его сын превратился в чудовище.
Я увидел лишь... брезгливое недовольство.
— Что такое? Что за карнавальные штучки? И почему ты не в школе?
Карнавальные штучки! Он решил, что я нарядился чудовищем. И другие бы так подумали.
— Это мое лицо, — произнес я как можно тише. — Пап, это не маска. Это мое лицо.
Отец уставился на меня и вдруг засмеялся.
— Довольно, Кайл. У меня нет времени на твои шуточки.
«Как всегда. Тебя больше заботит твое драгоценное время, которое я беззастенчиво ворую».
Только бы не потерять спокойствие. Иначе я завою, зарычу и начну царапать пол, как зверь в клетке.
Отец схватился за клок шерсти на моем лице и дернул, чтобы сорвать дурацкий грим. Я взвыл от боли, а потом... мои когти оказались в опасной близости от его лица. Я отскочил, чтобы не впиться ему в щеку. В глазах отца я увидел панический ужас. Он попятился назад. Он дрожал.
— Пожалуйста! — пробормотал отец.
У него подгибались колени. Он тяжело привалился к дверному косяку.
— Где Кайл? Что ты сделал с моим сыном? — Он глядел поверх меня. Чувствовалось, он хотел ринуться в комнату, но боялся. — Что ты сделал с ним? Как ты проник ко мне домой?
Отец едва не плакал. Глядя на него, я сам был готов расплакаться. Но я собрал всю волю.
— Отец, это я, Кайл. Кайл, твой сын, — повторял я, стараясь говорить ровным голосом. — Неужели ты не узнаешь мой голос? Закрой глаза. Может, так ты меня узнаешь.
Пока я это говорил, меня пронзила страшная мысль. А вдруг отец не узнает моего голоса? За последние годы мы с ним не виделись неделями и почти не разговаривали. Скорее всего, он забыл мой голос. Сейчас он вышвырнет меня на улицу и заявит в полицию о похищении сына. Мне придется бежать и жить где-нибудь под землей. Я стану городской легендой — чудовищем, живущим в нью-йоркской канализации.
— Отец, прошу тебя.
Я протянул к нему руки, проверяя, осталось ли у меня хоть подобие человеческих ногтей. Я видел, как отец закрывает глаза.
— Отец, пожалуйста, скажи, что узнаёшь меня! Пожалуйста.
Он вновь открыл глаза.
— Кайл, это действительно ты?
Я кивнул.
— И ты не разыгрываешь со мной дурацкую шутку? Если ты вздумал пошутить, знай, мне совсем не смешно.
— Отец, это не шутка.
— Тогда что? Что случилось? Ты заболел?
Он тер глаза.
— Папа, это сделала ведьма.
«Папа?» — мысленно усмехнулся я.
Я почти никогда не называл его так. В детстве, едва научившись говорить, я понял: Роб Кингсбери и «папа» — понятия несовместимые. Но сейчас мне захотелось называть его так.
— Папа, в мире есть ведьмы. Не где-то в джунглях, а здесь, в Нью-Йорке.
Я замолчал. Отец глядел на меня так, будто он окаменел и это я превратил его в камень. Потом стал оседать на пол.
Не помню, сколько времени он пролежал на грязном полу. Очнувшись, отец заговорил:
— Это... эта штука... эта болезнь... состояние... чем бы это ни было, Кайл... мы все исправим. Найдем врача и исправим. Не волнуйся. Мой сын таким не будет.
Мне стало легче, но тревога не проходила. Легче — поскольку отец слов на ветер не бросал. Если это можно исправить, отец сделает все. Он человек слова. Влиятельный и сильный. Но меня насторожила его последняя фраза:
«Мой сын таким не будет».
А если мое положение уже не исправить? Я ни секунды не верил в болтовню Кендры насчет любви. Если отец не сумеет исправить положение, я обречен.

ГЛАВА 2

Отец ушел, обещав разузнать, что к чему, и вернуться к ланчу. Миновал час дня, два часа. Магда отправилась за покупками. Я убедился: когтями не больно-то поешь разные там мюсли и прочие «питательные завтраки». Такую пищу вообще тяжеловато есть. Свой звериный аппетит я удовлетворил, проглотив целую упаковку ветчины «Голова кабана». Неужели меня скоро потянет на сырое мясо?
В половине третьего отца еще не было. Я вдруг засомневался, действительно ли он сейчас ищет возможность мне помочь. Кто ему поверит? И с чего он начнет? Что скажет?
«Знаете, тут одна ведьма превратила моего сына в чудовище».
К трем часам у меня появился запасной план. К сожалению, главным действующим лицом в нем была Слоан. Я разыскал свой мобильник и позвонил ей.
— Почему ты не звонил?
Думаю, и так понятно, что это было сказано тоном капризной, обиженной девочки.
— Я сейчас тебе звоню.
— Вообще-то я думала, ты позвонишь в выходные.
Я подавил раздражение. Сейчас ее нельзя злить. Нужно говорить с ней нежным и ласковым голосом. Слоан — мой главный шанс. Она всегда говорила, что любит меня. Если она меня поцелует, все кончится раньше, чем отец доберется до первого пластического хирурга. Конечно, глупо верить в поцелуй как в средство для снятия заклятия. Но несколько дней назад я вообще не верил в магию. А теперь — могу ли я утверждать, что магии не существует?
— Малыш, прости меня. Я неважно себя чувствовал. Наверное, в пятницу простыл. И у меня было дрянное настроение.
Я несколько раз кашлянул.
— Дрянное — мягко сказано.
Ее слова меня разозлили, но я был вынужден играть свою роль дальше.
— Знаю, дорогая. Я вел себя отстойно, все тебе попортил.
Я сделал глубокий вдох и сказал то, что ей хотелось услышать.
— А ты в пятницу выглядела просто потрясающе. Таких красивых девчонок я еще не видел.
— Спасибо, Кайл, — захихикала Слоан.
— Все парни подыхали от зависти ко мне. Когда смотрели на тебя. Я был жутко счастлив.
— И я тоже. Короче, я в Сохо, болтаюсь с девчонками по магазинам. — Она назвала имена двух наших одноклассниц. — Но я бы могла потом заскочить к тебе. Ведь твоего отца дома нет?
Я улыбнулся.
— Конечно нет. Поднеси телефон вплотную к уху. Я хочу тебе кое-что сказать, но так, чтобы твои девчонки не слышали.
Слоан снова хихикнула.
— Ладно. Что?
— Я люблю тебя, Слоан, — прошептал я. — Я так тебя люблю...
— И я тоже тебя люблю, — замурлыкала Слоан. — Ты никогда не говорил это первым.
— Я не договорил. Я тебя очень люблю. Я бы любил тебя, даже если бы ты не была такой клевой и горячей.
— Неужели?
— Правда. Я бы любил тебя, даже будь ты уродливой.
Рядом с моей дверью шуршала пакетами вернувшаяся Магда. Мне не хотелось, чтобы она меня слышала, и я сказал еще тише:
— А ты бы не разлюбила меня, если бы я вдруг стал уродом?
Очередной приступ хихиканья.
— Ты? Уродом? Кайл, это и в страшном сне не приснится.
— А если бы такое случилось? Допустим, у меня на носу вскочил бы отвратительный прыщ. Ты бы любила меня по-прежнему?
— Прыщ? На носу? У тебя действительно прыщ вскочил?
— Я задал риторический вопрос. Ты бы не разлюбила меня?
— Конечно. Странно ты заговорил. Наверное, простуда повлияла. Мне пора.
— Но ты заглянешь к нам?
— Обещала, значит, загляну. Все, Кайл. Мне пора.
— До встречи.
Перед тем как отключиться, я услышал ее довольный смех и слова, обращенные к подругам:
«Он сказал, что любит меня».
Мой план должен сработать.
Было шесть вечера. Через дверь я велел Магде, если придет Слоан, проводить ее к моей комнате. Я сидел на кровати. Шторы были задернуты. Освещения — минимум. Я ждал. Если повезет, в этом сумраке Слоан даже не заметит, как я выгляжу. Я надел старые отцовские джинсы (они были просторнее моих) и рубашку с длинными рукавами. Все, что мне требовалось, это один поцелуй. Любовь и поцелуй, как сказала ведьма. И тогда кошмар ведьминой «шуточки» закончится и ко мне вернется мой прежний облик.
Наконец раздался стук в дверь.
— Входи.
Слоан открыла дверь. Готовясь к ее приходу, я убрал все следы погрома в комнате. Два лепестка розы я положил на комод, под лампу, чтобы не потерялись.
— Почему у тебя такая темень? — спросила Слоан. — Боишься показать мне свой прыщ?
— Мне хотелось создать романтическую обстановку.
Я царапал когтями простыню, но старался говорить спокойно.
— Я хочу исправить... ну, все, что натворил в пятницу. Я тебя так люблю, Слоан. И очень боюсь тебя потерять.
— Извинения приняты, — хихикнула Слоан.
— Отлично.
Я указал ей на кровать.
— Может, мы с тобой... Отец на студии, вернется не скоро.
Слоан села. Я обнял ее, стараясь не дотрагиваться когтями, и притянул к себе.
— Ох, Кайл. Мне так нравится, когда ты меня обнимаешь.
Ее руки скользнули вниз, направляясь к молнии джинсов. Если она почувствует шерсть, все пропало. Нужно побыстрее ее поцеловать. Всего-навсего один поцелуй.
— Давай сначала поцелуемся, — прошептал я.
— Ну давай, только по-быстрому.
И тогда я поцеловал ее прямо в губы. Я думал, у меня опять закружится голова, как в ту ночь. В общем, я ждал каких-то подтверждений своего обратного превращения. Но их не было.
— Ой, Кайл! До чего ты колючий. Хоть бы побрился.
Я отодвинулся и теперь находился между Слоан и окном.
— Извини. Я сегодня не брился. Я же тебе говорил, что неважно себя чувствую.
— А ты хотя бы мылся? Раньше от тебя так не пахло.
— Конечно мылся. Но сама знаешь, при простуде тело потеет.
— Дай-ка я на тебя посмотрю... простуженного.
Прежде чем я успел что-либо сделать, она щелкнула выключателем торшера.
Вспыхнул яркий свет.
— Кто ты? Кто? — завопила Слоан и бросилась на меня с кулаками.
Я закрывался от ее ударов и боялся лишь одного: разозлиться. Если я утрачу контроль над собой, вполне могу впиться ей в горло.
— Отойди от меня! — орала Слоан.
— Слоан! Это же я, Кайл.
Она продолжала наносить удары. Слоан занималась карате и умела бить больно.
— Слоан, прошу тебя! Остановись! Выслушай меня! Это все из-за той толстухи. Мы посмеялись над ней, а она настоящая ведьма.
Слоан перестала меня дубасить и скорчила презрительную гримасу.
— Ах ведьма? Ты меня за дуру держишь? Думаешь, я поверю в ведьм?
— Посмотри на меня! Как еще ты все это объяснишь?
Она протянула руку, будто хотела дотронуться до моего волосатого лица, но тут же отдернула.
— Убраться бы поскорее отсюда, — бормотала Слоан, направляясь к двери.
Я загородил ей путь.
— Слоан, выслушай меня.
— Не прикасайся ко мне! Не знаю, что с тобой приключилось, но ты мне больше не нужен, урод!
— Прошу тебя, Слоан. Ты можешь это исправить. Ведьма говорила: я буду жить в таком облике, пока кто-то не полюбит меня и поцелуем не подтвердит свою любовь. Нам нужно попробовать еще раз.
— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала? Сейчас?
Мой план провалился. Но может, это и к лучшему, что Слоан все узнала? Может, она должна знать, что целует чудовище?
— Поцелуй меня, и я стану прежним.
Я дрожал и готов был заплакать. Но слезами Слоан не разжалобишь.
— Ты же говорила, что любишь меня.
— Я любила красивого крутого парня! Она попробовала обойти меня, но я вновь загородил ей дорогу.
— Что с тобой случилось? — сердито спросила она.
— Я тебе сказал. Ведьма...
— Не пудри мне мозги, лузер! Думаешь, я поверю в какие-то чары и заклятия?
— Внутри я такой же, как раньше. Если ты меня поцелуешь, красота ко мне вернется. Мы будем главной парой школы. Прошу тебя. Еще один поцелуй!
Мне показалось, что Слоан согласна. Я наклонился, чтобы ее поцеловать, но она вывернулась и выбежала из комнаты.
— Слоан! Вернись!
Я бежал за нею, позабыв, что меня может увидеть Магда.
— Слоан! Я люблю тебя.
— Не прикасайся ко мне!
Она распахнула входную дверь.
— Если избавишься от... этого, позвони.
Слоан выбежала на площадку. Я догнал ее возле лифта, где она молотила по кнопке вызова, пытаясь ускорить появление кабины.
— Слоан!
— Ну что тебе еще?
— Не рассказывай никому. Хорошо?
— Вот это я тебе обещаю. Расскажешь про такое! Тут же в психи запишут.
Она еще раз посмотрела на меня, и ее передернуло.
Двери лифта распахнулись, потом снова закрылись, и кабина поехала вниз, увозя Слоан. Я вернулся к себе в комнату и завалился на кровать. В воздухе еще пахло Слоан, и мне стало противно от этого запаха. Я не любил ее. Неудивительно, что и она меня не любила. Потому поцелуй с нею и не принес избавления. Ведьма не соврала: нужно поцеловать ту, кого я полюблю.
Я никогда никого не любил. И меня не любили. Девчонкам нравилась моя внешность, положение моего отца, дорогие шмотки и умение оттянуться на тусовках. Мне и не требовалось ничьей любви. Я хотел того же, чего хотели девчонки, — весело проводить время, в том числе в постели.
Но каковы шансы встретить ту, которая меня полюбит? А сумею ли я сам ее полюбить? Это мне казалось самым трудным.

ГЛАВА 3

К вашему сведению: врачи не умеют возвращать чудовищам человеческий облик. Несколько недель мы с отцом колесили по Нью-Йорку, встречаясь с разными врачами. На хорошем и плохом английском, добавляя медицинские словечки, каждый из них делал одинаковый вывод: мне хана. У них это звучало вежливее: «медицина бессильна», «пока таких средств не найдено». А толку что? Потом был тур по разным экзотическим личностям: ведьмам, колдунам вуду и прочим магам. Их выводы не отличались от выводов ученых-медиков. Они не знали, каким образом я превратился в чудовище, но вернуть меня в прежнее состояние не могли.
— Очень сожалею, мистер Кингсбери, однако я бессилен помочь вашему сыну, — сказал очередной лекарь, последний, к кому повез меня отец.
Мы сидели в его кабинете, далеко от Нью-Йорка. Кажется, где-то в Айове. А может, в Айдахо или Иллинойсе. Честное слово, не помню. Помню только, что мы добирались туда долгих тринадцать часов. Когда останавливались на отдых, я выглядел как женщина с Ближнего Востока: одежда полностью скрывала тело и лицо. Врач, к которому мы ехали, работал в больнице маленького городка, но отец договорился о частной встрече в его загородном доме. Отцу не хотелось, чтобы посторонние меня видели.
Пока отец говорил с врачом, я смотрел в окно. Такой зеленой травы я никогда не видел, и столько кустов с розами всех оттенков тоже. Они были прекрасны. Я вспомнил слова Магды.
— Очень сожалею, — повторил врач.
— Я тоже, — глухо произнес отец.
— Мистер Кингсбери, мы с женой восхищаемся вами, когда смотрим новости, — сказал доктор Эндекотт. — Признаюсь, моя жена в вас чуть-чуть влюблена.
«Боже! Чего этот парень хочет? Автограф? Или намекает отцу на секс втроем?»
— А я мог бы ходить в школу для слепых? — перебил я их разговор.
— Что ты сказал, Кайл? — спросил врач, не закончив своих дифирамбов.
Он единственный из всех лекарей обратился ко мне по имени. А один колдун вуду в Ист-Виллидже назвал меня дьявольским отродьем, что оскорбило не только меня, но и отца. Я хотел немедленно уйти, но отец договорил с колдуном до конца, в очередной раз услышав, что знахарь не может мне помочь. Не скажу, чтобы я винил этих людей за нежелание общаться со мной. Раньше я бы и сам не захотел говорить с собой нынешним. Потому-то идея о школе для слепых казалась мне удачной.
— Я говорю про школу для слепых. Я мог бы учиться в какой-нибудь из них.
План казался мне блестящим. Слепая девчонка не увидит моего уродства, а я, используя свое обаяние, влюблю ее в себя. Потом, приобретя прежний облик, я вернусь в Таттл.
— Но ведь ты не слепой, Кайл, — сказал доктор Эндекотт.
— А зачем об этом знать слепым ребятам? Им можно сказать, что я лишился зрения в результате несчастного случая. Например, на охоте.
Врач покачал головой.
— В общем, мне понятны твои чувства, Кайл.
— Тем более.
— В твоем возрасте у меня было отвратительное лицо. Я перепробовал все средства, какие мог достать. На день или два помогало, потом опять становилось хуже. Уродливая внешность сделала меня нелюдимым. Я считал, что ни одна девушка не захочет общаться со мной. Но в конце концов я вырос и женился.
Он кивнул на фото хорошенькой блондинки.
— «В конце концов», надо понимать, это когда вы окончили медицинский колледж и стали зарабатывать много денег. Понятное дело, женщинам стало безразлично, как вы выглядите, — резко ответил ему отец.
— Пап, не надо...
В душе я был согласен с отцом.
— Как вы можете сравнивать подростковые угри вот с этим? — спросил отец, тыча пальцем в мое покрытое шерстью лицо. — Он зверь. Каково ему было однажды проснуться и увидеть себя животным? Конечно, ваша хваленая медицина...
— Мистер Кинсгбери, перестаньте говорить такие вещи. Кайл не зверь.
— А как вы это назовете? Какие медицинские термины у вас есть?
— Я не знаю, — покачал головой врач. — Но я уверен, что у Кайла поражена лишь его внешняя сторона.
Он коснулся моей руки, на что ни один из врачей не отваживался.
— Понимаю, Кайл. Тебе нелегко. Однако я уверен: твои друзья научатся принимать тебя таким, каким ты стал, и отнесутся к тебе по-доброму.
— На какой планете вы живете? — не выдержал я. — Уж точно не на Земле. Я не знаю ни одного доброго человека, доктор Эндекотт. И не желаю знать. Потому что все так называемые добрые люди на самом деле — неудачники. У меня не какая-то мелочь вроде угрей или прыщей. Я не паралитик в инвалидной коляске. Я — абсолютная аномалия! Жесть, говоря языком моих друзей.
Я отвернулся, чтобы они не видели, как мне тошно.
— Доктор Эндекотт, мы побывали у многих врачей и во многих клиниках, — сказал отец. — И в одном заслуживающем уважении медицинском центре... нам порекомендовали вас. Если вопрос в деньгах, я заплачу любую сумму, лишь бы помочь сыну. Это не лечение по страховому полису.
— Понимаю, мистер Кингсбери. Я бы...
— О риске не беспокойтесь. Я подпишу отказ от претензий в ваш адрес. Мы с Кайлом скорее предпочтем рискнуть, чем... обрекать мальчика на дальнейшую жизнь в таком состоянии. Правда, Кайл?
Я кивнул, хотя понимал: отцу будет легче, если я умру на операционном столе, чем видеть меня таким.
— Простите, мистер Кингсбери, но дело тут совсем не в деньгах и не в риске. Ни один из известных мне способов лечения не поможет вашему сыну. Я думал о пересадке кожи... даже о полной трансплантации лица, однако я сделал ряд проб и...
— И что? — спросил отец.
— Такого я еще не видел. Невзирая на все воздействия, структура кожи не менялась. Как будто ее невозможно изменить.
— Что за ерунда? Изменить можно все.
— Выходит, не все. Я сам такое вижу впервые. А главное — я даже не могу вообразить причину, вызывающую подобные отклонения.
Отец выразительно на меня посмотрел. Я понял: он не хотел, чтобы я рассказал врачу про ведьму. Отец до сих пор в нее не верил. Он по-прежнему думал, что я заболел какой-то очень редкой болезнью и можно найти средства для ее лечения.
— Я бы очень хотел сделать еще ряд тестов. Для научных целей.
— Они вернут моему сыну прежний облик?
— Нет. Но они, возможно, помогут нам больше узнать о его состоянии.
— Мой сын — не подопытный кролик! — огрызнулся отец.
Доктор кивнул.
— Я ни в коем случае не настаиваю. Поверьте, мистер Кинсгбери, я сам удручен своим профессиональным бессилием. Полагаю, Кайлу требуется помощь психолога. Ему нужно убедиться, что жизнь не кончена, и развивать способности, которые у него есть.
Отец сухо улыбнулся.
— Я тоже об этом думал.
— Отлично. — Доктор Эндекотт повернулся ко мне. — Кайл, я искренне сожалею, что не в силах тебе помочь. И все же. Ты утратил прежнюю внешность, но не лишился рассудка. Значит, ты сознательно можешь выбирать, как тебе жить дальше. Скажешь: «Это конец» — и обречешь себя на никчемное прозябание. Но есть немало примеров того, как люди с физическими недостатками удивляли мир своими достижениями. Рэй Чарльз, слепой музыкант, выпустил столько альбомов, что хватило бы на несколько его зрячих коллег. А Стивен Хокинг? Он был чуть постарше тебя, когда редкая болезнь приковала его к инвалидному креслу. Но это не помешало ему стать гениальным физиком.
— Док, в этом-то и проблема. Я не гений, а обычный парень.
— Ты еще себя не знаешь, Кайл.
Он встал и потрепал меня по плечу. Его жест был ободряющим и одновременно говорил:
«Я тебе все сказал. Не будем напрасно тратить время друг друга».
Я понял намек и тоже встал.
На обратном пути мы с отцом едва ли перекинулись десятком слов. Когда приехали домой, отец остановил лимузин у заднего входа. Я откинул вуаль, закрывавшую лицо. Только и ходить под вуалью в июльскую жару, когда у тебя все лицо покрыто шерстью! Я подстригал шерсть, но она почти сразу же вырастала снова.
Отец открыл дверь и кивнул, чтобы я входил.
— А ты домой не пойдешь? — спросил я.
— Нет. Я еду на работу и буду поздно. Я и так ухлопал бездну времени на поездку к этому напыщенному докторишке.
Должно быть, он увидел мое лицо и добавил:
— Время потеряно напрасно, если ты ничего не достиг.
— Точно.
Я вошел в парадную. Отец уже закрывал дверь, но я схватился за ручку.
— Ты и дальше будешь пытаться мне помочь? — спросил я его.
Я следил за его лицом. Мой отец был ньюсмейкером и в любых ситуациях умел «держать лицо». Но даже ему не удалось скрыть дрожание губ, когда он говорил:
— Конечно, Кайл. Всегда буду.

ГЛАВА 4

В тот вечер у меня из головы не выходили слова доктора Эндекотта. Он говорил, что не может мне помочь, поскольку мое состояние... неизменно. Тогда мне его слова показались медицинским бредом, но я постепенно врубался в их смысл. Стоило мне подстричь шерсть — она тут же отрастала вновь. И мои ногти, ставшие когтями, тоже.
Отца, как всегда, не было дома. Магда отпросилась на ночь. Отец прибавил ей жалованье и потребовал, чтобы она держала язык за зубами. Я был один. Я взял кухонные ножницы и одноразовую бритву. Состриг шерсть на левой руке, сбрил остаток, и кожа на ощупь оказалась еще мягче, чем до превращения.
Я смотрел на руку и ждал. Ничего не менялось. Может, вся штука в том, чтобы постоянно удалять волосы? Не срезать, а именно удалять. Если отцу придется раскошелиться на ежедневную эпиляцию горячим воском и это хотя бы отчасти вернет мне прежний облик, деньги не будут потрачены зря. Я вернулся к себе. Впервые за все время после разговора со Слоан у меня появилась хоть какая-то надежда.
Надежда угасла, стоило мне включить яркий свет. Шерсть на выбритом участке выросла снова и стала еще гуще.
Я был готов завыть. Я бросился к окну. Мне захотелось завыть на луну, как воют жуткие звери в фильмах-ужасах. Луна пряталась за двумя высокими зданиями. Я все равно открыл окно, и в душном июльском воздухе послышалось мое рычание.
— Эй, уймите своего пса! — донеслось из квартиры этажом ниже.
Я выглянул вниз. По тротуару торопливо шла женщина, крепко прижимая к себе сумочку. В тени, подальше от фонаря, трахалась парочка. Они даже не обратили на меня внимания.
Я побежал на кухню, достал из футляра самый большой разделочный нож. Потом заперся в ванной и, сжав зубы, полоснул по левой руке, вырезав кусок собственного мяса. Из раны хлынула кровь. Мне понравилось странное ощущение, появившееся вместе с болью.
И вдруг боль стихла. Я взглянул на изуродованную руку. Рана исчезла, а то место вновь покрылось шерстью. Я был не только неизменным, но еще и неуязвимым. Может, я превратился в неуязвимого супермена? А если кто-нибудь выстрелит в меня? Пуля убьет меня или отскочит? И что хуже: умереть от пули или вечно жить в обличье чудовища?
Я вернулся к себе в комнату, снова выглянул вниз. Улица была пуста. Часы показывали два часа ночи. Раньше, если мне не спалось, я чатился с друзьями. Вскоре после моего превращения мы с отцом придумали легенду: будто бы я подхватил сильную пневмонию и до конца девятого класса в школе не появлюсь. Потом я развил легенду и сообщил всем, что летом собираюсь съездить в Европу, а осенью, скорее всего, перейду учиться в загородную школу-интернат. «Отъезд» я наметил на август и пообещал, что до августа обязательно со всеми увижусь. Конечно, это было вранье, но дело даже не в нем. На все свои электронные письма я получил всего два или три ответа. У нас умеют забывать выпавших из круга. Конечно же, я не собирался возвращаться в Таттл. Мы издевались над теми, у кого дешевая обувь, — как же одноклассники встретят меня? Не удивлюсь, если с вилами как в триллерах. Подобно отцу, решат, что я опасно болен, и будут сторониться меня. Но даже если бы они вдруг стали ангелами, я бы в школу не вернулся. Возможно ли это — прийти уродом туда, где привык чувствовать себя первым красавцем?
По тротуару тащился бездомный с громадным рюкзаком за спиной. Я представил, как ему живется, ведь он никому не нужен и с ним никто не желает иметь дело. Я следил за бездомным, пока он не скрылся за углом.
Наконец я завалился спать. Подушка была неудобной, как будто под нею что-то лежало. Я сунул руку. Так и есть. Я вытащил неизвестный предмет, потом зажег свет.
Зеркало!
В зеркало я не смотрелся ни разу после превращения. С того момента, как разнес свое, висевшее над комодом. Сейчас я держал в руках старинное прямоугольное ручное зеркало в серебряной оправе. То самое, что было у Кендры в спортзале. Откуда оно здесь? Ведьма подбросила? Мне сразу захотелось разбить это проклятое зеркало на мелкие кусочки. И вдруг...
Я увидел в нем свое отражение. Свое прежнее лицо. Красивое, с гладкой кожей и голубыми глазами. Во сне я до сих пор видел себя таким. Я схватил зеркало обеими руками, словно девчонку, которую собираешься поцеловать.
Изображение стало таять. Вскоре из зеркала на меня глядела моя нынешняя мохнатая морда. Неужели я схожу с ума? Я поднял зеркало, собираясь швырнуть его на пол.
— Погоди!
Голос доносился прямо из зеркала. Я медленно опустил руку.
Отражение опять изменилось. Теперь на меня глядело лицо ведьмы Кендры.
— А ты что здесь делаешь?
— Хотела тебя предупредить. Не вздумай разбивать зеркало, — сказала она. — Оно обладает магической силой.
— И дальше что? — огрызнулся я.
— Я не настроена шутить. Я больше месяца наблюдала за тобой. Вижу, ты убедился, что никакие пластические хирурги, никакие дерматологи тебе не помогут. Впервые отцовские деньги оказались бессильны. Я знаю, что твой отец связывался даже с клиникой в Коста-Рике, где он недавно проходил тщательно засекреченную процедуру омоложения. И везде ты слышал одно и то же: «Извини, парень. Мы не в силах тебе помочь. Учись жить в своем новом обличье. Обратись к психологам».
— Откуда ты...
— Не перебивай. Я знаю и про твой план использовать Слоан.
— Я ее не использовал. Просто успел поцеловать раньше, чем она меня увидела.
— И как видишь, чуда не произошло.
Я покачал головой.
— И не могло произойти. Я тебе говорила: поцелуй без любви ничего не изменит. Вы должны любить друг друга. Ты любишь Слоан?
Я не ответил.
— Сомневаюсь, чтобы ты ее любил, но теперь это значения не имеет. Береги зеркало. Оно действительно обладает магической силой. С его помощью ты сможешь увидеть любого человека, где бы тот ни находился. Достаточно мысленно произнести имя. Возможно, это будет кто-то из твоих бывших друзей... — Она ухмыльнулась, произнося слово «бывших». — Попроси, и зеркало покажет тебе этого человека, даже если он на другом краю земли.
Мне никого не хотелось видеть. Я вообще не хотел делать то, что предлагает ведьма. Однако в голове сама собой мелькнула мысль о Слоан. И сейчас же в зеркале появилась комната Слоан. Та самая, где мы с ней развлекались после бала. И диван был тот же, только теперь Слоан трахалась на нем с другим парнем.
— Подумаешь, удивила! — закричал я, не зная, слышит ли меня Слоан.
В зеркале вновь появилось лицо Кендры.
— Она меня слышала? — шепотом спросил я.
— Нет. Не слышала и не видела. Такое доступно только мне. Зеркало покажет тебе кого угодно, но видеть их будешь ты один. Это односторонняя связь. Хочешь еще кого-нибудь увидеть?
Я хотел ответить, что не хочу, но мое подсознание успело подумать о Трее. И сейчас же в зеркале вновь появилась комната Слоан. Значит, на диване с ней был Трей. Далеко не красавчик. Но не чудовище.
— Что ты намерен делать дальше? — спросила Кендра, глядя на меня из зеркала. — Вернешься в школу?
— Нет, конечно. Как я туда вернусь таким уродом? Отец обещал что-нибудь придумать.
Раньше я не задавался мыслью, действительно ли отец сутками пропадает на работе или у него есть своя жизнь. После случившегося я часто думал, что работа — удачный предлог, чтобы пореже бывать дома. Мы с ним никогда не проводили вместе так много времени, как в эти несколько недель, когда мы ездили по врачам. И то вынужденно. Как обычно, в основном я видел отца на телеэкране. Раньше у меня была своя жизнь, и я радовался, что он в нее не лезет. Теперь у меня не было никакой жизни и никого, с кем бы я мог поговорить.
— У тебя появились идеи, как снять заклятие? — спросила Кендра.
— Идея прежняя. Снять его можешь только ты.
— Не могу, — возразила она, глядя в сторону.
— Не хочешь.
— Нет, не могу. Это особое заклятие. Я могла наложить его, но не в моей власти его снять. Снять его можешь только ты. И единственным способом: найти настоящую любовь.
— О чем ты говоришь? Я же урод.
Ведьма слегка улыбнулась.
— Хорошо, что теперь ты это сознаёшь.
Я встряхнул зеркало.
— Я сознаю, что ты сделала меня таким!
— Я лишь показала твою истинную суть, нутро юного мерзавца, привыкшего ненавидеть всех, кто недотягивает до его стандартов.
Она поморщилась. Наверное, вспомнила бал.
— И перестань трясти зеркало! — сердито сказала Кендра.
— А тебе-то что? — криво усмехнулся я и снова встряхнул зеркало. — Или ты думаешь, что я теперь буду выполнять все твои указания?
— Да, я не напрасно превратила тебя в чудовище. Но возможно, сейчас я поспешила с помощью тебе.
— О какой помощи ты болтаешь? Что толку от тебя, если ты не можешь вернуть мне прежний облик?
— Я могу давать тебе советы. И первый совет: береги зеркало. Оно не раз тебя выручит.
С этими словами Кендра исчезла. Я осторожно положил зеркало на ночной столик.

ГЛАВА 5

Они есть везде. Но в Нью-Йорке на них натыкаешься чаще, поскольку Нью-Йорк переполнен людьми. Я говорю о тех, кто передвигается в инвалидных колясках, у кого ноги ампутированы по колено или выше. И о тех, кто ходит на своих ногах, но их лица изуродованы ожогами. Я никогда не задумывался о том, где и как с этими людьми случилось несчастье. Может, кому-то оторвало ноги на войне или в автомобильной катастрофе. Может, кому-то плеснули в лицо кислотой. Если я и замечал таких людей, то старался поскорее пройти мимо и не соприкасаться с ними. Калеки вызывали у меня отвращение. Но сейчас я постоянно думал о них. Ведь они тоже пережили превращение: только что они были вполне здоровыми и нормальными, возможно, красивыми, а в следующее мгновение все в их жизни резко изменилось. И не просто резко — непоправимо. Кто-то стал калекой, кто-то уродом, и каждому пришлось учиться жить в новом состоянии. Не знаю, что хуже: потерять ноги или превратиться в такое чудовище, как я. Но я знаю, что пятьдесят, шестьдесят или семьдесят отпущенных мне лет я проживу чудовищем. И все из-за какого-то мгновения, когда Кендра наложила на меня свое заклятие.
Теперь о ведьмином зеркале. Оно затягивало почище компьютерной игры. Я брал его в руки и забывал обо всем. Даже о своем уродстве. Сначала я подсматривал за каждым из своих друзей (бывших друзей, как заметила Кендра). Я заставал их в самые неподходящие моменты. Например, когда они получали взбучку от родителей. Или совали нос в чужие дела. Иногда я видел их голыми. Все они и думать забыли обо мне. Я наблюдал за Слоан и Треем. Они держались вместе, но у Слоан был и другой дружок, не из Таттл. Похоже, с тем парнем она была знакома уже давно. Может, Слоан и меня обманывала, как теперь Трея?
Потом мне стало интересно посмотреть на других ребят. Времени для этого у меня было предостаточно. Августовские дни тянулись медленно. Магда оставляла мне приготовленную еду, но из комнаты я вылезал, только когда домработницы не было дома или когда она убиралась в другом конце квартиры. Я помнил ее слова, которые она мне сказала накануне бала: она заявила, что боится не меня, а за меня. Возможно, теперь она думала: «Щенок получил по заслугам». Я ненавидел ее за это.
Я доставал школьный справочник, наугад открывал страницу и так же наугад выбирал фамилию. Как правило, это был какой-нибудь лузер, на кого мне раньше и смотреть не хотелось. Потом я читал о его увлечениях и интересах. Я думал, что знаю в Таттл всех. Оказалось, далеко не всех. Но теперь я знал каждого по имени.
Игра моя проходила так. Я выбирал кого-то и пытался угадать, в какой обстановке увижу его (или ее) в зеркале. Иногда это было легко: технари постоянно сидели за компьютером, а любители здорового образа жизни где-нибудь бегали.
Воскресным утром я добрался до Линды Оуэнс. Ее лицо мне показалось знакомым. Потом я вспомнил: да это та самая девчонка, которой я подарил измятую розу. Как она обрадовалась, сколько эмоций у нее было! Из-за этой Линды ведьма дала мне шанс вернуть себе прежний облик. Я посмотрел, чем она интересуется. Ого! Такое ощущение, будто серая мышка родилась в семье интеллектуалов. Я посмотрел, в каких организациях она состоит: Национальное почетное общество, Французское почетное общество, Английское почетное общество... Сплошные почетные общества!
Такая девчонка должна сейчас сидеть где-нибудь в библиотеке.
— Хочу увидеть Линду, — сказал я зеркалу.
Я ожидал, что в стекле возникнет читальный зал (обычно зеркало, как в фильме, сначала показывало место действия), а потом лицо Линды, поглощенной учебой даже на каникулах.
Но вместо этого я увидел незнакомый трущобный район (меня никогда не тянуло гулять по таким местам). На улице переругивались две женщины в топиках. Из подъезда выскочил странный тип — судя по всему, наркоман. Зеркало показало грязную лестницу с ломаной ступенькой, площадку второго этажа, освещенную тусклой лампочкой с порванной проволочной сеткой. Потом я увидел внутренности убогой квартиры.
Краска на стенках отшелушивалась, старый линолеум на полу во многих местах вспучился. Книжными полками служили фанерные бакалейные ящики. Но в комнате было чисто. Линди сидела за столом и читала книгу. Это я угадал.
Она перевернула страницу, потом еще одну и еще. Я целых десять минут смотрел, как она читает. Если честно, мне было скучновато. Почему я не переключился на зрелище поинтереснее? Наверное, потому, что меня удивляло, что она может спокойно читать, не обращая внимания на окружающее убожество.
— Эй, девчонка! — послышался чей-то голос.
Я вздрогнул. До сих пор в квартире было совсем тихо, и я решил, что Линди одна.
— Что? — спросила она, поднимая голову от книги.
— Мне... холодно. Принеси одеяло.
Линди вздохнула и положила книгу обложкой вверх. Я прочитал название: «Джейн Эйр». От скуки я бы и сам почитал этот роман. Но не сейчас.
— Ну где ты там?
— Сейчас принесу. Чаю хочешь?
Она встала и пошла на кухню.
— Можно. Только быстрее, — едва слышно ответил голос.
Линди наполнила водой побитый красный чайник и поставила на газовую плиту.
— Одеяло где? — сердито и требовательно спросил тот же голос.
— Извини. Несу.
Тоскливо глянув на книгу, Линди подошла к шкафу и достала небольшое синее одеяло. На старом диване, скрючившись, лежал мужчина. Он уже был укрыт одним одеялом, и лица его я не видел. Мужчина дрожал, хотя август выдался на редкость жарким. Линди укрыла его вторым одеялом.
— Так лучше?
— Все равно холодно.
— Чай тебе поможет.
Линди сделала чай, открыла почти пустой холодильник, снова закрыла его и понесла чай лежавшему человеку. Однако тот уже спал. Линди опустилась на колени, вслушиваясь в его дыхание. Потом сунула руку под диванную подушку, будто что-то искала. Ничего не найдя, она вернулась за стол и продолжила чтение, прихлебывая чай. Я продолжал наблюдать за ней, но больше ничего необычного не увидел.
Я редко наблюдал за кем-нибудь дважды. Однако всю следующую неделю я продолжал с помощью зеркала наведываться в квартиру Линды. Я сам себе удивлялся. Серая мышь, ни лица, ни фигуры — что за интерес смотреть, как она читает или занимается домашними делами? Большинство моих одноклассников разъехались по летним лагерям. Кто-то отправился в Европу. Если бы я захотел, мог бы следить, как они бродят по залам Лувра. Я мог бы устроить себе шоу покруче — заставить зеркало показать мне душевую в лагере, полную голых девчонок. Я несколько раз так и делал. Но почему-то чаще всего я смотрел, как Линди читает. Трудно поверить, сколько книг она прочла за лето! Иногда она смеялась, а однажды я увидел ее плачущей. До сих пор я считал, что в наше время люди не плачут над книгами.
Однажды, когда Линди читала, в дверь квартиры грубо постучали. Она встала и пошла открывать. Чья-то рука схватила ее за локоть. Я обомлел.
— Где? — спросил грубый голос.
Я не видел лица гостя, только массивную мужскую фигуру. Мелькнула мысль: не позвонить ли 911?
— Я тебя, кажется, спросил. Где?
— Ты о чем?
— Не прикидывайся овечкой. Говори, куда дела?
— Я не понимаю, о чем ты.
Линди говорила спокойно. Она вырвала свою руку и пошла к столу.
Верзила снова схватил ее и притянул к себе.
— А ну, отдай!
— Больше не получишь.
— Сука! — заорал верзила и ударил ее по лицу.
Линди пошатнулась и упала.
— Мне нужно! Понимаешь, нужно! Думаешь, ты лучше меня, если крадешь то, что тебе не принадлежит? Отдай по-хорошему!
Верзила шагнул к ней, чтобы схватить вновь, однако Линди сумела вскочить на ноги и забежать за стол. Схватив книгу, она выставила ее перед собой, как щит.
— Не смей ко мне прикасаться, или я вызову полицию.
— Ты не сдашь копам собственного отца!
При слове «отец» я поежился. Вот это дерьмо — ее отец? Не его ли она неделю назад заботливо укутывала вторым одеялом?
— У меня ничего нет.
Линди кусала губы, изо всех сил стараясь не расплакаться.
— Я выбросила твою дрянь. Спустила в унитаз.
— В унитаз? Героин на сто баксов спустила в унитаз? Ты...
— Тебе нельзя к нему прикасаться. Ты же обещал...
Он бросился на дочь, но не устоял на ногах. Линди вместе с книжкой выскочила из своей трущобной квартиры, сбежала по стершимся грязным ступенькам и очутилась на улице.
— Вали насовсем! — орал ей вслед отец. — Иди на панель, как твои сестрицы-шлюхи!
Линди бежала к станции метро. Я следил за ней, пока она не села в вагон. Только там она дала волю слезам.
Я кусал губы от собственного бессилия.

Мистер Андерсон: Благодарю за то, что вы здесь. Сегодня мы будем говорить об условиях жизни после превращения.

Лягушан: Я не лбил пруды & счас не лблю.

ДеваМолчальница: Почему, Лягушан?

Лягушан: почему??? они мокрые!!!

ДеваМолчальница: Но ты же земноводный.

Лягушан: Ну и?

ДеваМолчальница: Значит, жизнь на суше ты предпочитаешь жизни в воде, хотя спокойно можешь дышать под водой? Почему? Мне очень любопытно.

Лягушан: не лблю плвать!

К чату присоединяется Нью-Йоркское Чудовище.

Нью-Йоркское Чудовище: Можете начинать, я здесь.

ДеваМолчальница: Мы уже начали.

Нью-Йоркское Чудовище: Я пошутил.

Мистер Андерсон: Мы никогда не знаем, говоришь ты серьезно, или шутишь. Добро пожаловать, Чудовище.

Нью-Йоркское Чудовище: На этой неделе я переезжаю. Пока не знаю куда.

ДеваМолчальница: Я хочу кое-что сообщить.

Мистер Андерсон: Что именно, Молчальница?

ДеваМолчальница: Я приняла решение.

Лягушан: прти прврщение?

ДеваМолчальница: Да.

Нью-Йоркское Чудовище: Зачем тебе губить себя этой глупостью?

Мистер Андерсон: Чудовище, ты не вправе давать оценку решениям других.

Нью-Йоркское Чудовище: Но это же глупо! Зачем рисковать заклятием, когда нет надобности?

ДеваМолчальница: Чудовище, я все очень тщательно обдумала.

К чату присоединяется Медведочеловек.

ДеваМолчальница: Конечно, я рискую. И очень сильно рискую. Если тот парень меня не полюбит, я превращусь в морскую пену. Но ради истинной любви я готова рискнуть.

Медведочеловек: В морскую пену?

Лягушан: нстщая лбвь этго стоит.

Нью-Йоркское Чудовище: Можно мне вставить слово?

Лягушан: Кто мжет тбе пмшать?

Нью-Йоркское Чудовище: Послушай, Молчальница. Все парни — вруны и подонки. Ты рискуешь ради того, кто этого не заслуживает. Неужели ради кого-то можно превратиться в морскую пену?

ДеваМолчальница: Но ты даже не знаешь его!

Нью-Йоркское Чудовище: И ты тоже! Ты под водой, а он — на земле!

ДеваМолчальница: Я знаю то, что мне нужно знать. Он прекрасен.

Лягушан: уврен что тк.

Нью-Йоркское Чудовище: Я стараюсь реально смотреть на вещи…… может, он даже не заметит тебя. Не ты ли говорила, что ради этого тебе придется отдать свой голос?

ДеваМолчальница: Я спасла его, когда он тонул... Не будем об этом.

Лягушан: млчльница, чдвище есть чудвище. У тбя своя глва на плчах.

ДеваМолчальница покинула чат.

Нью-Йоркское Чудовище: простите, трудно быть Чудовищем в Нью-Йорке.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЗАМОК

ГЛАВА 1

В сентябре я переехал. Отец купил дом в Бруклине — старое здание из бурого песчаника — и сообщил, что мы перебираемся туда. Магда самостоятельно упаковала мои вещи.
В доме были старомодные, выступающие вперед окна с красивыми рамами. Я сразу обратил на них внимание. А вообще окна, выходящие на улицy (в этом квартале еще сохранились уличные деревья), во многих окрестных домах закрывали ставнями или жалюзи. Наверное, отцу не хотелось, чтобы я смотрел на деревья. Шучу — скорее, ему не хотелось, чтобы видели меня. В нашем доме были плотные ставни из темного дерева. Даже открытые, они загораживали часть обзора и закрывали дневной свет. Судя по запаху дерева и краски, ставни были совсем новые. К каждому окну подключили сигнализацию, все двери снабдили камерами слежения.
В доме было пять этажей, по площади почти не уступавших нашей манхэттенской квартире.
Первый этаж представлял собой полностью изолированную квартиру с гостиной и кухней. Здесь жил я. В гостиной висела огромная плазменная панель. Под нею располагались DVD-плеер и внушительная коллекция блокбастеров. Все, что нужно такому убожеству, как я.
Моя спальня имела выход на задний двор, в садик, где ничего не росло (я думал, что увижу там колючки перекати-поля). От внешнего мира и случайных глаз двор отгораживал новый плотный деревянный забор. Естественно, и он был снабжен видеокамерой. Отец не хотел, чтобы меня даже случайно кто-то увидел. Я сам не имел никакого желания выходить на улицу.
Раз уж речь зашла об убожестве... В квартире был кабинет с еще одним плазменным экраном, подключенным к PlayStation. Полки завалены играми, но ни одной книги. Наверное, отец решил, что мое дальнейшее умственное развитие ограничится видеоиграми и блокбастерами.
Зеркала в моей ванной комнате не было. Стены радовали глаз свежей краской, но она не могла скрыть то место, где прежде висело снятое зеркало.
Магда успела распаковать мои вещи. Я не хотел, чтобы она вдруг наткнулась на зеркало Кендры и два засохших лепестка розы, поэтому спрятал их в нижнем ящике комода, под грудой свитеров.
Обследовав свой этаж, я поднялся на второй, где обнаружил еще одну гостиную, столовую и вторую кухню. Дом был слишком велик для троих. И почему отец решил переехать именно в Бруклин?
В ванной второго этажа висело зеркало, но я не стал любоваться на себя.
Большая спальня третьего этажа была обставлена скорее как гостиная. Интересно, для кого она предназначалась? Здесь же находился кабинет с пустым книжным шкафом и такой же плазменной панелью, как у меня.
На четвертом этаже я обнаружил три спальни. В самой маленькой стояли незнакомые мне чемоданы. Пятый этаж оказался складом старой мебели, коробок с книгами и виниловыми пластинками. Их покрывал густой слой пыли. Я чихнул. Кстати, отчищать от пыли собственную шерсть — совсем не то, что смахнуть ее с кожи. Я вернулся к себе и встал у стеклянной двери в сад. Пока я разглядывал бурую землю, в спальню вошла Магда.
— А стучаться слабо? — спросил я.
— Ох, извините, мистер Кайл. Я думала, вы в другой комнате.
Заглаживая свой промах, она защебетала, как канарейка:
— Вам нравится ваша спальня, мистер Кайл? Я постаралась расставить мебель, как на той квартире. Смотрите, какая светлая, приятная комната.
— А где отец?
Магда взглянула на часы.
— На работе. Скоро выпуск новостей.
— Я не об этом. На каком этаже он поселился? Я прошелся по всем. Его вещей нигде нет. Наверху чьи вещи?
Магда прекратила щебетать.
— Мои, мистер Кайл.
— Отец переедет позже?
Магда отвела глаза.
— Извините, мистер Кайл. Мы будем жить с вами вдвоем.
Значит, папочка соврал, когда говорил, что «мы» переезжаем. Он не собирался никуда переезжать. Спихнул с глаз долой меня и Магду — мою надзирательницу. Нас двое в этой огромной пятиэтажной клетке. Теперь потянутся однообразные дни, зато отец доволен. Наконец-то я исчез с его глаз, и жизнь вернулась в прежнюю колею. Я глядел на стены, бесконечные стены в комнатах без окон и без зеркал. Стены гостиной были ярко-красными, спальни — изумрудно-зелеными. Когда-нибудь они меня поглотят, и не останется ничего, кроме воспоминаний о красавчике, сгинувшем неизвестно куда. Когда я учился в седьмом классе, один наш ученик погиб в автомобильной катастрофе. Сначала мы плакали, а через несколько дней о нем никто не вспоминал. Прошло всего два года, а я напрочь забыл его имя. Наверное, точно так же в моем классе забудут, что у них учился Кайл Кингсбери. Если уже не забыли.
— Вам нравится ваша спальня, мистер Кайл? — снова защебетала Магда.
— Приятная комнатка. — Я подошел к ночному столику и не увидел там одной привычной вещи. — А где телефон?
Магда замялась.
— Его нет.
— Нет телефона?
— Нет.
Врать она не умела. Ее выдавало лицо.
— Мистер Кайл...
— Мне нужно поговорить с отцом. Он что же, спихнул меня сюда, даже не попрощавшись? Он решил, что мне хватит вот этого?
Я подошел к полке и смахнул часть коробок с дисками на пол.
— Он купил мне дорогую клетку и не испытывает никакой вины за то, что бросил меня. Как же, ведь он ухлопал бездну денег на эту пятиэтажную тюрьму!
Я чувствовал, как изумрудные стены наползают на меня. Обессиленный, я повалился на диван.
— Где телефон? — снова спросил я Магду.
— Мистер Кайл...
— Да перестань ты звать меня мистером! — Я протянул руку и швырнул на пол еще несколько дисков.
— Не корчи из себя дуру! Сколько отец тебе заплатил? Наверное, раза в три больше обычного. Ты ведь не только кухарка и уборщица, ты еще и тюремщица. И за молчание надо добавить. Думаю, ты крепко держишься за эту работу. Ведь если я сбегу, отец тебя прогонит. Таких денег тебе больше нигде не заплатят.
Магда молча смотрела на меня. Мне хотелось спрятать лицо в подушку. Я снова вспомнил ее слова:
«Я боюсь не вас, а за вас».
— Я же злодей, и ты это знаешь. Чудовище. А чудовище и должно выглядеть как чудовище. Ты не боишься, что однажды ночью я проберусь к тебе и придушу во сне? В твоей стране верят в дьявольское отродье?
— Верят, — тихо ответила она.
— А в общем, мне плевать на твою страну. И на тебя тоже.
— Я знаю, что вам сейчас очень плохо...
У меня в голове поднималась непонятная волна, неприятно щипало в носу. Мой отец ненавидел и стыдился меня. Он не пожелал жить со мной под одной крышей.
— Магда, прошу тебя, мне нужно поговорить с отцом. Очень нужно. Не бойся, он тебя за это не уволит. Ему никого не найти на твое место.
Магда колебалась. Наконец она кивнула.
— Я принесу вам телефон. Надеюсь, вам это поможет. Я сама стараюсь.
Она ушла. Что значит «я сама стараюсь»? Она пыталась убедить моего отца не бросать меня, не ссылать в этот дом, но он не захотел ее слушать? Я слышал, как Магда поднимается наверх. Магда — это все, что у меня осталось: кухарка, уборщица, прачка и собеседница. Моя жизнь зависела от нее. Если я ее сильно достану, она вполне может подсыпать отраву мне в еду, и никого это не будет волновать. Я принялся собирать разбросанные коробки с дисками. Вроде бы простое дело, но оно уже не было простым с моими нынешними руками. Они напоминали руки гориллы. Лучше такое, чем медвежья лапа, — у меня хотя бы сохранились большие пальцы.
Через несколько минут вернулась Магда с мобильником. Видно, отец позаботился, чтобы дом отключили от телефонной сети. Очень предусмотрительно.
— Я... я собирал разбросанные диски... Ты меня извини, Магда.
Мои слова ее удивили.
— Все в порядке, — пробормотала она.
— Понимаю, ты не виновата. Что отец велел, то ты и делаешь.
Она подняла последние из валявшихся на полу коробок и поставила на полку.
— Хотите, чтобы я позвонила вашему отцу?
Я взял у нее телефон.
— Сам позвоню. Мне нужно поговорить с ним наедине.
Магда кивнула и вышла из спальни.
— Магда, ну что там еще? — послышался раздраженный голос отца.
— Это не Магда, а я. Нам надо кое о чем побеседовать.
Отцовский тон ничуть не изменился.
— Кайл, у меня дел по горло.
— У тебя всегда дел по горло. Не бойся, я не буду красть твое драгоценное время. И ты его сбережешь, если будешь слушать, а не спорить со мной.
— Кайл, понимаю: ты не в восторге от переезда. Но это лучшее, что я сумел найти. Я постарался создать тебе комф...
— Ты запихнул меня сюда, чтобы избавиться от меня.
— Я действую в твоих интересах. Я оберегаю тебя от посторонних взглядов. От людей, которые не прочь использовать твою трагедию в собственных интересах и...
— Это сладенькая чушь! — Мне показалось, что изумрудные стены опять наползают на меня. — Ты оберегаешь себя. Ты боишься, как бы люди не узнали, что у Роба Кингсбери такой сын.
— Кайл, разговор окончен.
— Нет, не окончен! Не вздумай отключиться. Если ты так сделаешься поеду на Эн-би-си и дам интервью. И поеду прямо сейчас.
Это охладило его пыл.
— Чего ты хочешь, Кайл?
Я хотел, чтобы все стало как прежде. Чтобы я снова ходил в школу, общался с друзьями и радовался жизни. Но это зависело не от отца.
— Мне от тебя нужно не многое. Сделаешь — я останусь в этой резервации. Откажешься — я расскажу о себе всему миру.
— И что же тебе нужно?
— Во-первых, компьютер с выходом в Интернет. Ты боишься, что я выкину какое-нибудь безумство. Например, позову сюда журналистов с фотокамерами. — «И расскажу им, что я твой сын», — мысленно добавил я. — Но я этого не сделаю, если ты выполнишь мои просьбы. Я хочу знать, что происходит в мире. Реально, а не по картинкам из телевизора. Может, найду для себя какой-нибудь форум или чат.
Мои слова звучали так, что мне захотелось заткнуть уши. Просто мыльная опера!
— Ладно. Обещаю.
— Второе. Мне нужен учитель.
— Учитель? По-моему, раньше у тебя не было тяги к учебе.
— Это раньше. Теперь мне нужно чем-то занять время.
Отец молчал, и я продолжил:
— А вдруг это кончится? Вдруг, или постепенно, день за днем. Может, ведьма передумает и вернет меня в прежнее состояние. И кем я буду? Отупевшим невеждой?
Насчет возвращения — я сам в него не верил, да и отец тоже. У меня теплилась другая надежда: а вдруг в Сети я познакомлюсь с какой-нибудь девчонкой? Для этого нужен компьютер. Зачем мне учитель — этого я сам толком не понимал. Отец был прав, раньше я ненавидел школу. Но теперь, лишившись ее, захотел учиться. К тому же с учителем можно общаться. Разговаривать.
— Короче, не хочу отстать от жизни.
— Хорошо. Я подыщу тебе преподавателя... Что-нибудь еще?
Я набрал в легкие воздуха.
— Третья и последняя просьба: я не хочу, чтобы ты меня навещал.
Я сказал об этом, поскольку знал: отцу и самому не хочется сюда приезжать. А его визитов по обязаловке мне не надо. Он бы приезжал «из чувства долга», как в больницу или дом престарелых, не больше чем на пятнадцать минут. И даже в это ничтожное время он бы поминутно смотрел на часы или, еще хуже, говорил по мобильнику.
Я ждал, не станет ли он возражать и изображать хорошего отца.
— Прекрасно, — ответил он. — Если это все, чего ты хочешь...
Роб Кингсбери остался верен себе.
— Да, это все, чего я хочу.
Я отключился первым, чтобы не передумать. И не начать умолять его жить вместе со мной.

ГЛАВА 2

Отец умел действовать быстро. Через неделю у меня появился учитель.
— Кайл, познакомьтесь, — сказала Магда. — Это Уилл Фраталли. Он будет заниматься с вами.
После того как я на нее накричал, она больше не называла меня мистером. Пустяк, но мне стало легче с ней общаться.
Фраталли было около тридцати. Высокий и, как мне показалось, совершенно повернутый на учении. На нем были потертые мешковатые джинсы и синяя рубашка с воротником на пуговицах. По всему чувствовалось: работал в обычной бесплатной школе, причем не ахти какого уровня. Он пришел не один, а с рыжим Лабрадором.
— Здравствуй, Кайл, — произнес Уилл Фраталли.
При виде меня он не вскрикнул и даже не поморщился. Это уже плюс. Однако он вообще смотрел не на меня, а куда-то вбок.
— Проходите сюда, — махнул ему рукой я. — Но мы вряд ли поладим, даже если вы будете смотреть на меня.
Пес глухо зарычал.
Уилл засмеялся.
— Это несколько затруднительно, — сказал он.
— Почему? — удивился я.
— Потому что я слепой.
— Ого!
— Сидеть, Пилот! — приказал он собаке.
Но Пилот беспокойно крутился на месте, отказываясь сесть.
Уилл Фраталли был человеком из другой вселенной. Отец постарался... возможно, даже не он сам, а его секретарша. Мне нашли слепого преподавателя, чтобы он не видел моего уродства.
— Ой, простите. А это... это ваш пес? Он тоже будет жить здесь?
Мне ни разу не приходилось разговаривать со слепыми, хотя они попадались мне на улицах и в метро.
— Да, мы с Пилотом оба будем здесь жить. Твой отец заключил сделку, невыгодную для него.
— Вряд ли. Он не заключает невыгодных сделок. А что он вам рассказал обо мне? Помочь вам сесть?
Я взял его за руку. Уилл вздрогнул и отпрянул. — Прошу тебя больше так не делать. — Извините. Я лишь хотел вам помочь.
— Нельзя хватать людей за руки. Тебе бы понравилось, если бы я тебя схватил? Если желаешь помочь, спроси человека, нуждается ли он в помощи.
— Еще раз простите.
Недурное начало. Но мне придется ладить с этим парнем, иначе я останусь без учителя.
— Так вам помочь?
— Нет, спасибо. Я сам найду место.
С помощью трости, которую я только сейчас заметил, Уилл нащупал путь до дивана и сел. Пес не сводил с меня глаз, будто я был зверем, способным броситься на его хозяина. Потом снова зарычал.
— Он вам подсказывает, куда идти? — спросил я слепого.
Пилота я не боялся. Если он меня укусит, рана мгновенно заживет. Я наклонился и пристально посмотрел псу в глаза.
«Вот так-то, собачка», — подумал я.
Пилот сел, затем лег. Он по-прежнему не отрывал от меня взгляда, но рычать перестал.
— Ты что-то спросил? Ах да, как я нахожу дорогу. Я умею ориентироваться в пространстве. Но если, допустим, впереди лестница и мне нужно по ней спуститься, Пилот останавливается. И я понимаю: надо быть внимательнее.
— А у меня никогда не было собаки, — сказал я.
Я опять говорил какие-то глупости. Неужели слепцу интересно, была ли у какого-то нью-йоркского парня собака?
— Этот пес тоже не твой. У него один хозяин — я.
— Понимаю.
«Два ноль в пользу Уилла».
Я сел напротив слепого. Пилот продолжал глядеть на меня, но его взгляд изменился. Похоже, пес пытался понять, кто я: странный человек или странный зверь.
— Так что мой отец рассказал вам обо мне?
— Он сказал, что с вами произошел несчастный случай. Вы стали инвалидом и вынуждены учиться дома. Наверное, вы прилежный ученик.
— Значит, инвалидом? — засмеялся я. — Очень политкорректное слово, но неверное. Отец назвал мою болезнь?
Уилл заерзал на диване.
— В общем-то, нет. Вам хочется поговорить о ней?
Я покачал головой и только потом вспомнил, что Уилл меня не видит.
— Немного, чтобы вы понимали, кого будете учить. Вся фишка в том, что я совершенно здоров. Я просто стал уродом. Я страшилище.
При слове «урод» брови Уилла слегка изогнулись, но он ничего не сказал.
— Так вот, — продолжал я. — Все тело у меня покрыто шерстью. Густой шерстью, как у вашего пса. Изо рта торчат клыки, а вместо ногтей — когти. Это плохие стороны. Есть и хорошие. Я как будто из тефлона, мне не страшны порезы и раны. Они мгновенно заживают. Наверное, я бы мог стать супергероем. Только, боюсь, с такой внешностью трудно кого-то спасать. Если бы горел дом, при виде меня люди с криком бросились бы в огонь.
Я умолк. Уилл тоже молчал и смотрел на меня, будто видел каким-то иным зрением.
— Ты сказал все, что намеревался?
«Фраза как из старого романа. Кто теперь так говорит?»
— Я не понимаю вас, Уилл. Я вам рассказываю о себе.
— Я слеп, но не глуп. Тебе не удастся меня одурачить. У меня сложилось впечатление... твой отец говорил, что тебе нужен учитель. Если я превратно понял... — Он встал.
— Погодите, Уилл. Я вам сказал правду. Я не хочу вас дурачить. — Я взглянул на пса. — Пилот все сразу понял. Но он не может рассказать вам, насколько я уродлив.
Я протянул к Пилоту руку. Пес зарычал. Чтобы его успокоить, я снова внимательно посмотрел и собачьи глаза.
— Прошу вас, дотроньтесь до моей руки.
Я закатал рукав.
Уилл стал ощупывать мою руку и вдруг испуганно отпрянул.
— Так это не свитер и не рубашка?
— Ощупайте всю руку. Никаких швов.
Я повернул руку, давая ему возможность исследовать ее.
— Не верится, что отец ничего вам не сказал.
— Он только... выставил довольно странные условия для моей работы.
— Какие?
— Твой отец предложил мне невероятно высокую зарплату и кредитную карточку для всех расходов. Не скажу, чтобы я возражал. Он потребовал, чтобы я жил здесь. Деньги будут выплачиваться через какую-то корпорацию, и я не должен допытываться, кто он и почему меня нанял. Он потребовал подписать трехлетний контракт, который наниматель вправе расторгнуть по своему желанию. Если я выдержу три года, он оплатит мой кредит на учебу в университете и дальнейшее обучение. Согласно контракту, я не должен рассказывать об этом журналистам, не должен публиковать никаких книг и статей на эту тему. Я предположил, что ты — юная кинозвезда.
Я невольно расхохотался.
— А отец сказал вам, кто он?
— Да. Бизнесмен.
«Неужели отец думал, что я не расскажу слепцу правду?»
— Теперь продолжим разговор... если вы по-прежнему хотите здесь работать, хотя вы знаете, что я вовсе не кинозвезда. Я урод, больше похожий на зверя, чем на человека.
— А ты хочешь, чтобы я занимался с тобой?
— Да. Вы первый, с кем я разговариваю за три месяца, не считая домработницы и врачей.
Уилл кивнул.
— Тогда я согласен заниматься с тобой. Когда твой отец назвал свои условия, я был в замешательстве. Я никогда не имел дела со знаменитостями, но мне нужны деньги.
Он протянул руку.
Я пожал ее.
— Буду рад учить тебя, Кайл.
— Разрешите представиться. Кайл Кингсбери, сын Роба Кингсбери.
Я пожимал руку Уилла, наслаждаясь его ошеломленным видом.
— Значит, отец дал вам кредитную карточку?

ГЛАВА 3

Всю следующую неделю мы напропалую пользовались возможностями отцовской кредитки. Поскольку я решил учиться всерьез, мы заказали множество книг. Прежде всего учебники, но и художественную литературу (включая книги, напечатанные шрифтом Брайля, чтобы Уилл тоже мог читать). Меня изумляло, как быстро он читает руками. Для его комнаты мы купили мебель и спутниковый приемник. Уилл пытался говорить, что нельзя так разбрасываться деньгами, но не слишком настойчиво.
Я рассказал ему про Кендру и наложенное ею заклятие.
— Выдумки, — заявил он. — Ведьм не существует. Должно быть, какая-то редкая болезнь.
— Вы так говорите, потому что не видите меня. А если увидели бы — поверили.
Я рассказал ему про условия, поставленные ведьмой. Уилл не сознался, но, думаю, хотя бы наполовину он мне поверил.
Дня через два после того, как у нас появились книги, Уилл сказал:
— Почитай «Собор Парижской Богоматери». Думаю, тебе понравится.
Я нашел роман среди прочих книг, загромоздивших стол, и присвистнул:
— Ничего себе! Целых пятьсот страниц. Скукотища, наверное.
— А ты все-таки начни, — предложил Уилл. — В общем, это триллер, но другого времени. И приключений там хватает. А если совсем не понравится, выберем что-нибудь другое.
Но я взялся за роман Гюго. Больше из упрямства. Из желания доказать Уиллу, что я могу читать серьезные книги. Роман поглотил меня. Мне понравилось читать на пятом этаже. Там был старый диван, который я подвинул к окну. Я сидел, переворачивая страницу за страницей. Иногда я отрывался от книги и смотрел на улицу и спешащих по ней людей. Кто-то шел к метро, кто-то в магазины. Ребята моего возраста отправлялись в школу, а иные просто болтались по улице, проматывая уроки. Мне казалось, что я знаю каждого из них.
А потом я вновь нырял в другую эпоху, в историю горбуна Квазимодо, жившего при соборе Нотр-Дам. Я понимал, почему Уилл выбрал эту книгу: моя судьба была очень похожа на судьбу Квазимодо. Сидя на пятом этаже и наблюдая за ньюйоркцами, я представлял, как Квазимодо глядел на парижан и танцующую красавицу цыганку Эсмеральду. Но вокруг был не Париж, а Бруклин, и внизу никто не танцевал.
— Думаю, Виктор Гюго любил потусоваться, — сказал я Уиллу во время одного из наших уроков. — Я бы пригласил его на вечеринку.
Это была шутка. На самом деле от книги веяло безнадегой. Похоже, автор ненавидел людей. Я сказал об этом Уиллу.
— Гюго здорово досталось за этот роман. Его даже обвиняли в подрыве морали.
— Это потому, что священник у него плохой, а уродливый горбун — хороший?
— Отчасти. Если интересно, потом расскажу. А ты очень способный парень. Одолел такую длинную книгу!
— Это не очень-то сложная книга, — ответил я.
Я понимал: Уилл пытался приучить меня к более сосредоточенным занятиям. При мысли об этом я улыбнулся. Я никогда не считал себя способным, но учителя говорили, что я очень способный. Посредственные оценки они объясняли недостатком «прилежания». Обычные слова, которые лишь добавляют проблем с родителями. Впрочем, не исключено, что учителя были правы. Уилл рассказывал, что у слепых отсутствие зрения компенсируется обостренным развитием других чувств, например слуха и обоняния. Вдруг и у меня внешнее уродство повлияло на усиление умственных способностей?
Читал я по утрам, а потом мы с Уиллом занимались и разговаривали. Он любил поспать, и наши уроки раньше одиннадцати не начинались.
В субботу Уилл как-то заспался. Я это не сразу заметил, потому что был поглощен романом. Квазимодо спас Эсмеральду от казни и принес ее в собор, где, по существовавшим тогда законам, ее никто не имел права тронуть. Однако Эсмеральда не могла без содрогания смотреть на своего спасителя — до того уродлив был горбун.
Я зачитался, и только бой часов заставил меня оторваться от книги. Я решил спуститься вниз и разбудить Уилла.
— Уилл! Хватит спать! Я сгораю от желания учиться!
На площадке третьего этажа меня встретила Магда.
— Кайл, Уилла нет дома. У него какая-то важная встреча. Он просил передать свои извинения и сказал, что у вас сегодня выходной день.
— У меня теперь вся жизнь — выходной день.
— Не огорчайтесь. Он скоро вернется.
Читать мне больше не хотелось, и после ланча я полез в Интернет. На прошлой неделе я обнаружил потрясающий сайт, где показывалось, как выглядят разные уголки Нью-Йорка со спутника. Я нашел Эмпайр-стейт-билдинг, Центральный парк, статую Свободы. Даже нашел свой нынешний дом. Круто было бы вот так же посмотреть на Нотр-Дам, собор Парижской Богоматери. Я еще немного поболтался по Нью-Йорку, нашел картинку с собором Святого Патрика. Интересно, какой из двух соборов больше и выше: Святого Патрика или Нотр-Дам? Нет, мне нужен хороший атлас и путеводитель. Недолго думая, я заказал их через Интернет.
Потом мне надоело смотреть картинки, и я перекочевал на сайт MySpace.com. В моей бывшей школе ребята знакомились в Сети. Возможно, я тоже сумею найти девчонку, очарую ее, а потом осторожно объясню свою ситуацию.
Я был зарегистрирован на этом сайте, но никогда не занимался поисками. Не чувствовал необходимости. В своем профиле я по-прежнему выглядел как «нормальный» Кайл. Я добавил еще несколько своих прежних фотографий, расширил сведения о себе, ответил на все вопросы о своих интересах (хоккей), любимом фильме («Гордость и предубеждение»; Слоан заставила меня посмотреть этот тошнотворный фильм, но девчонки ведутся на такую лабуду) и героях (я назвал своего отца, что тоже действовало на девчонок). В поле «кого хотел бы встретить» я написал: «свою настоящую любовь», что было правдой.
Я начал поиски. В моей возрастной категории не было никого, и я попробовал следующую — от 18 до 20 лет. Я знал, что в Сети почти всегда врут насчет своего настоящего возраста. Поисковая система выдала семьдесят пять профилей.
Я стал просматривать профили. Некоторые оказались замаскированными ссылками на платные секс-сайты. Профилей, где встречались слова «необычная», «с нестандартными интересами», «раскованная» и тому подобное, я избегал. Наконец я нашел вполне приемлемый профиль. Правда, ник у девочки был странноватый — Шигррл23, но в Интернете полно идиотских ников. Я стал читать описание.
Меня считают особенной девчонкой. Вряд ли здесь найдутся похожие на меня. Я — голубоглазая блондинка, мой рост пять футов два дюйма. Можете убедиться, взглянув на мои снимки. Люблю танцевать и веселиться с друзьями. Люблю разные сборища. Не терплю зануд. Учусь на актерском факультете Калифорнийского университета. Хочу и дальше развлекаться и жить на полную катушку...
Я достал зеркало.
— Покажи мне Шигррл23, — велел я ему.
В зеркале появилась классная комната, затем лицо девчонки, который было не больше двенадцати. Я тут же удалил ее профиль.
Я продолжал щелкать по профилям. Пытался выбирать профили участниц из других штатов, чтобы оттянуть время встречи. Не скажешь же девчонке, с которой познакомился:
«Ты меня легко узнаешь. Я — чудовище с желтым цветком на лацкане»!
Мне было отпущено два года, чтобы найти свою любовь и добиться взаимности.
— Покажи мне Стардэнсер112, — потребовал я у зеркала.
Оно показало мне сорокалетнюю женщину.
Три часа я бродил по My Space и Xanga. Правильнее сказать, болтался. Или ошивался. Выбрал еще несколько профилей. Проверил их зеркалом и увидел: домохозяйку лет сорока пяти, которая просила у парней их фото в голом виде; старика; десятилетнюю девчонку; полицейского.
Все они представлялись в профилях девушками интересующего меня возраста. Наверное, у полицейского это была работа; думаю, он вылавливал извращенцев. Малолетней врунье я отправил предупреждение. Она рассердилась и ответила, что ей с лихвой хватает материнских нотаций.
В комнате появилась Магда с пылесосом.
— Извините, Кайл. Я думала, вы в другой комнате. Можно мне здесь пропылесосить?
— Конечно, — улыбнулся я. — Гуляю по Интернету. Пытаюсь познакомиться с девушкой.
— Девушкой? — переспросила Магда.
Она подошла, посмотрела на экран ноутбука и почему-то нахмурилась. Ей не нравился такой способ знакомства? Сомневаюсь, чтобы Магда разбиралась в Интернете и понимала, что такое чат.
— Я вам не помешаю, — наконец сказала она и принялась за уборку.
Я продолжил поиски. Несколько кандидатур показались мне более или менее нормальными, но их не было онлайн. Ничего, попробую позже.
Еще полчаса я терзал Google, задавая для поиска слова «чудовище», «превращение», «колдовство», «проклятие». Хотелось узнать, не испытывал ли нечто подобное кто-нибудь еще, и не в сказках братьев Гримм или в «Шреке». Я нашел забавнейший сайт. Создал его некий Крис Андерсон. Там было полно чатов, в том числе и для тех, кто из людей превратился в разных существ. Скорее всего, подростковая тусовка в духе фанатов Гарри Поттера, которым нравится придумывать небылицы. Но я туда еще загляну.
Я слышал, как вернулся Уилл. Но ко мне он почему-то не пошел. Я выключил компьютер и крикнул:
— Эй, Уилл! Каникулы кончились!
Никакого ответа. Я вышел, проверил все этажи. Пусто. Куда мог спрятаться слепой? Пришлось возвращаться к себе.
— Кайл, это ты? — послышался голос Уилла.
В сад он забрался, что ли? Я не был там после первого дня. Меня угнетало зрелище восьмифутового забора, поставленного по распоряжению отца. Я даже шторы почти не открывал, чтобы не видеть этот забор.
— Кайл, будь добр, помоги мне!
Я вышел в сад. Уилла окружали цветочные горшки, кусты, земля и лопаты. Увесистый мешок с землей придавил его к стене.
— Уилл, ну и видок у вас! Будто вылезли из преисподней, — крикнул я ему через стеклянную дверь.
— Я не знаю, какой видок у тебя. Но если такой же, как твои слова, то ты похож на балбеса... Я серьезно, помоги мне.
Я вышел и помог ему поднять мешок с землей. Мешок прорвался, и земля просыпалась. Большей частью — на моего учителя.
— Извини, — сказал я.
Оказывается, Уилл высаживал розы! Розы были повсюду — на клумбах, в горшках, а также кустарники, требующие особых деревянных подпорок. Розы всех оттенков: ярко-красные, желтые, кремовые, розовые и, конечно же, белые. Лепестки белых роз мне сразу напомнили о самой ужасной ночи в моей жизни. Мне не хотелось даже смотреть на них, но я пересилил себя, протянул руку и дотронулся до цветка. Шип! Он вонзился мне в ладонь так, что я подпрыгнул. Мои когти сомкнулись, как в рассказе про льва, поймавшего мышь. Я вырвал шип. Ранка тут же затянулась.
— Куда вам столько роз? — спросил я Уилла.
— Я люблю копаться в земле. Мне нравится запах роз. Я устал от того, что во всех комнатах задернуты шторы. Вот я и подумал: раз есть садик, надо развести цветы. Наверное, это и тебе понравится. В общем, послушался твоего совета и потратил деньги с кредитной карточки.
— А откуда вы знаете, что шторы задернуты? — удивился я.
— В комнате сразу становится холоднее. И еще... но это на уровне ощущений. Я не смогу тебе объяснить. Похоже, что с тех пор, как я здесь появился, ты не видишь солнца.
— И вы думаете, розы в этом крохотном саду все изменят?
Я с размаху ударил по одному из кустов. Куст отомстил несколькими шипами.
— Все это похоже на фильмы канала «Лайф-тайм», — усмехнулся я. — Жизнь Кайла была пуста и полна отчаяния. И вдруг в этой жизни появились розы, которые все изменили. Вы это так себе представляете?
Уилл покачал головой.
— Немного красоты еще никому не мешало.
— А что вы знаете о красоте? — взвился я. — Она же для вас — абстрактное понятие. Или почти абстрактное.
— Я слепой не с рождения. Когда-то я видел, как и ты. У моей бабушки был розовый сад. Она научила меня ухаживать за розами. Бабушка часто повторяла:
«Роза может изменить твою жизнь».
Она умерла, когда мне было двенадцать. И в тот же год я начал терять зрение.
— Начали? — повторил я, думая над его словами.
Да, роза действительно может изменить жизнь. Весь вопрос, в какую сторону?
— Сперва я перестал видеть в сумерках. Потом появилось туннельное зрение. Тут я просто озверел. Я любил играть в бейсбол и играл неплохо. А с туннельным зрением уже не поиграешь. Дальше хуже... А вскоре пришлось осваивать азбуку Брайля.
— Представляю, какой это был шок для вас.
— Спасибо за сочувствие, но ведь мы с тобой не на канале «Лайф-тайм», — усмехнулся Уилл и понюхал красную розу. — Ее запах напоминает мне о прежних временах. Мысленно я и сейчас вижу розы.
— Я не ощущаю никакого запаха, — признался я.
— Закрой глаза.
Я закрыл. Уилл коснулся моего плеча, развернув в сторону цветов.
— Теперь действительно пахнут!
Я вдохнул воздух. Он был насыщен ароматом роз. Но запах сразу же напомнил мне тот вечер и ночь. Я увидел себя на сцене вместе со Слоан, потом у себя в комнате, где меня поджидала Кендра. В животе появилось противное ощущение, будто скручивались кишки. Я попятился.
— А откуда вы знали, какие розы покупать? — спросил я, не открывая глаз.
— Я заказал все, что хотел. Надеюсь, заказ исполнили в точности. Когда розы привезли, я их снабдил цветными метками. Я чуть-чуть различаю цвета.
— Неужели? — недоверчиво спросил я, все еще стоя с закрытыми глазами. — Тогда скажите, какого цвета вон те розы?
Уилл отошел от меня.
— Наверное, ты говоришь про розы в горшке, на котором нарисована голова купидона?
— На голову я не обратил внимания. Какого они цвета?
— Белые.
Я открыл глаза. Белые! Розы, вызвавшие у меня столь сильные воспоминания, были белыми. Мне вспомнились слова Магды:
«Тот, кто не умеет видеть драгоценное в жизни, никогда не будет счастлив».
— Хочешь помочь мне посадить их?
Я пожал плечами.
— Помогу. Все лучше, чем слоняться по комнатам.
Незрячему Уиллу пришлось показывать мне, сколько земли насыпать в горшок, сколько мха и подкормки добавить.
— Городскому парню не приходилось этим заниматься? — поддел он меня. — У вас в квартире совсем не было цветов?
— Были. У отца договор с какой-то фирмой. Оттуда раз в неделю привозили цветы. Флорист сам менял композиции. Отец говорил, что каждый должен заниматься своим делом.
Уилл показал мне, как правильно сажать розовый куст на клумбу.
— Магда любит белые розы, — сказал я.
— Почему бы тебе не отнести ей несколько штук?
— Не знаю...
— Между прочим, это она предложила оживить сад. Магда рассказала, что по утрам ты забираешься наверх и смотришь из окна на улицу. «Как цветок, ищущий солнца», это ее слова. Она беспокоится о тебе.
— С чего бы это?
— Не представляю. Возможно, у нее доброе сердце.
— Сомневаюсь. Просто ей за это платят.
— Ей платят за приготовление еды и уборку, а не за то, какое у тебя настроение.
Он был прав. Отец не требовал от Магды, чтобы она создавала мне хорошее настроение. Я только и умел, что грубить ей, а она делала для меня то, чего вовсе не обязана была делать. Как и Уилл. Его не нанимали розы сажать.
Я выкопал ямку для следующего куста.
— Уилл, спасибо за сад.
— Не стоит благодарности, — ответил он и бросил мне мешочек с подкормкой.
Позже я срезал три самые красивые белые розы и понес их Магде. Я хотел вручить их сам, но это вдруг показалось мне глупым. Я просто положил розы возле кухонной плиты. Я надеялся, что Магда поймет, кто принес ей розы. Потом, услышав ее шаги в коридоре, я сделал вид, будто сижу в туалете, и громко попросил оставить поднос у двери.

ГЛАВА 4

В тот вечер, впервые после переезда в Бруклин, я выбрался на улицу. Дождался, пока стемнеет, и хотя в начале октября еще довольно тепло, надел длинную куртку с капюшоном. Капюшон я надвинул почти на глаза. Подбородок и щеки скрылись под шарфом. Я шел, стараясь держаться поближе к стенам домов, поворачивался так, чтобы прохожие не видели моего лица. Там, где возможно, я нырял в безлюдные переулки. Умом я понимал, что так нельзя. Я ведь не кто-то там, а Кайл Кингсбери, сын не последнего человека в городе. Негоже мне таиться по переулкам и нырять за мусорные контейнеры, опасаясь, как бы случайный прохожий не заорал в ужасе: «Чудовище!» Я ничем не провинился перед людьми, у меня не было основания их сторониться. Тем не менее, я их сторонился, прятался, отворачивался. К счастью, меня никто не заметил. Удивительнее всего было то, что люди смотрели прямо на меня и как будто ничего не видели. Фантастика да и только.
Я знал, куда мне хочется попасть. В Сохо жил Джин Элиот, мой одноклассник по Таттл. Бывший одноклассник. Он устраивал самые крутые вечеринки (разумеется, когда родители куда-то уходили или уезжали).
Зеркало подсказало мне, что в ближайшие выходные родители Джина уедут, а он устроит очередное сборище. Конечно, мне туда не попасть. Это же не дискотека, Джин приглашал только своих. Но такой Кайл Кингсбери ни ему, ни его гостям не нужен.
Тогда зачем я туда шел? Я сам толком не понимал. Может, чтобы просто посмотреть издали. Если бы я попросил, зеркало показало бы мне всю тусовку. Однако мне захотелось увидеть это «на месте события», как выражался мой отец. Меня никто не узнает. И все же я рисковал. Меня могли схватить, принять за странного зверя, сбежавшего из зоопарка, и отправить в клетку. В общем-то, немалый риск. Но одиночество сделало меня смелым. Я устал сидеть затворником в пятиэтажном доме.
Люди проходили мимо, но даже те, кто смотрел на меня в упор, меня не видели. Отважусь ли я поехать на метро? Отважился. Я дошел до станции, которую ежедневно видел из окна. В мозг снова ввинтилась мысль: меня сейчас схватят и я поеду не в Сохо, а в зоопарк, куда мои бывшие одноклассники будут приходить поглазеть на меня. Я купил магнитную карточку на несколько поездок, спустился вниз и стал ждать поезда.
Час «пик» уже миновал, и в поезде было свободно. Я выбрал место в самом конце вагона. Раньше я ни за что бы там не сел. Я смотрел в окно, а не на пассажиров. И все равно, стоило мне опуститься на сиденье, как женщина, сидевшая рядом, тут же встала. Если бы она взглянула на отражение в оконном стекле, то увидела бы меня «во всей красе». К счастью, туда она не заглянула. Покачиваясь на ходу в быстро идущем поезде, женщина брезгливо морщилась, словно от меня воняло. Она ушла в противоположный конец вагона и уселась там.
И тогда я догадался. Она приняла меня за бездомного! Кто еще может ехать летом в теплой куртке и шарфе? Только бездомные, которые всю свою одежду тащат на себе, зимой и летом выглядят одинаково. Должно быть, прохожие на улице тоже принимали меня за бездомного и потому не обращали внимания. Я стал «человеком-невидимкой». Я мог гулять по улицам, и пока мне удается прятать лицо, никто на меня и не взглянет. Что ж, хоть какая-то свобода.
Осмелев, я оглянулся по сторонам. Никто на меня не смотрел. Кто-то читал, кто-то переговаривался с друзьями или тупо глядел в пространство.
Я доехал до станции «Спринг-стрит» и вышел из вагона, уже не соблюдая особых мер предосторожности. Теперь я шел по более освещенным улицам. Правда, я поднял шарф повыше, отчего мне стало тяжело дышать. Больше всего я боялся случайно встретиться со Слоан. Если она сдуру все-таки разболтала одноклассникам про меня, они наверняка вдоволь посмеялись и поиздевались над ней. И теперь, столкнувшись со мной, она захочет взять реванш и доказать, что говорила чистейшую правду.
Я подошел к дому, где жил Джин. В холле сидел консьерж, так что войти внутрь я не мог. Да я и не хотел там появляться. Не хотел видеть яркий свет, знакомые лица и сознавать, что все продолжается без меня, как будто меня никогда не существовало. У входа стояла большая уличная ваза с цветами. Я сумел незаметно проскользнуть и спрятаться за ней. В воздухе разливался знакомый запах. Я высунул голову. Так и есть: красные розы. Уилл гордился бы моей внимательностью.
Думаю, тусовка началась около восьми, но и к девять к дому еще подтягивались запоздавшие участники. Я был чем-то вроде живой скрытой камеры: я видел сцены, не предназначенные для чужих глаз. Девчонки снимали трусики или глотали что-то возбуждающее. Парни хвастались тем, что лежит у них в карманах и для кого это предназначено. Клянусь, мои бывшие друзья смотрели прямо на меня, но никто меня не видел. Никто не завопил: «Чудовище!» Меня замечали не больше, чем вазу с розами. То есть не замечали вовсе. Это было и хорошо, и плохо.
А потом появилась Слоан. Не одна, а с Салливаном Клинтоном, учившимся на класс младше. Они целовались взасос. Мне показалось, что я смотрю фильм категории R. Может, я и впрямь стал «человеком-невидимкой»? В конце концов, вдоволь нацеловавшись, Слоан и Салливан вошли в подъезд.
Наверху веселились. Внизу я слышал только музыку и отдельные слова, если кто-то открывал окно. Как обычно на тусовках, народ все подтягивался. Кому надоедало — сваливали, не дожидаясь окончания. Время шло к полуночи. Я устал, вспотел в теплой куртке и уже подумывал убраться отсюда. Неожиданно дверь подъезда распахнулась.
— Оторвались по полной, — послышался голос Трея.
Он вышел вместе с Грейдоном Хартом, еще одним моим бывшим дружком.
— Джин умеет зажигать, — сказал Грейдон. — Это сборище куда лучше, чем в прошлом году.
— А что было в прошлом году? — спросил Трей. — Я тогда перебрал и отрубился.
Я вжался спиной в стену, желая, чтобы они поскорее ушли.
— Ты ничего не потерял. В прошлом году Кайл Кингсбери притащил озабоченную телку, и она полвечера паслась у него в штанах.
Оба парня засмеялись.
— Кайл Кингсбери. Имя из прошлого, — насмешливо произнес Трей.
Я невольно улыбнулся. Мне стало еще жарче в теплой куртке.
— Слушай, а куда девался Кайл? — спросил Грейдон.
— Вроде папочка устроил его в какой-то интернат для детей важных шишек.
— Сынок решил, что мы для него неподходящая компания?
Я внимательно смотрел на них, в особенности на Трея, ожидая от него хотя бы нескольких слов в мою защиту.
— Меня это не удивляет, — сказал Трей. — Корчил из себя супермена. Прямо на роже было написано: «Я красавчик, а мой отец — крутой ньюсмейкер».
— Придурок он, этот Кайл, — усмехнулся Грейдон.
— Еще какой. Я рад, что он убрался из нашего класса, — подхватил Трей.
Я отвернулся. Они обменялись еще несколькими фразами и ушли. У меня пылали уши и горело лицо. И этих парней я считал друзьями? Я думал, им действительно нужна дружба со мной. А они просто врали. Наверное, не только они. Все, кто мне улыбался. Что они сказали бы теперь, увидев мою мохнатую физиономию?
Не помню, как я добрался домой. Меня никто не замечал. Всем было все равно. Кендра оказалась права. Даже слишком права.

ГЛАВА 5

Я снова залез на MySpace. Нашел профиль и достал зеркало.
— Покажи мне Энджелбэйби1023, — велел я ему.
Но вместо «ангельской малютки» я увидел лицо Кендры.
— Ты же знаешь, это не поможет.
— Что ты здесь делаешь?
— Избавляю тебя от иллюзии. Твои попытки познакомиться с кем-то через Интернет ничего не дадут. Так настоящую любовь не найдешь. Твоя уловка не сработает.
— Почему, черт побери? Что, в Интернете мало девчонок, жаждущих любви? Просто пока мне не везло. Натыкаюсь на сплошных вруний.
— Ты собираешься целоваться с монитором? Говорю тебе, это ненастоящая любовь.
— С чего ты взяла? Люди постоянно знакомятся в Сети. Некоторые даже женятся.
— Одно дело познакомиться в Сети, встречаться и полюбить друг друга. И совсем другое, если ваши отношения развиваются только в электронном пространстве.
— Какая разница? Или ты думаешь, мне нужно поместить в профиль свою нынешнюю физиономию и надеяться, что кто-то захочет со мной знакомиться? Легко сказать — внешность не имеет значения. Очень даже имеет.
И вдруг я понял, почему Кендра злится.
— Ты злишься, что я нашел обходной путь. Современный способ познакомиться с девчонкой и не испугать ее своим видом. Чтобы она не упала в обморок от последствий твоего заклятия.
— Ошибаешься, Кайл. Мое заклятие — жизненный урок для тебя. Для этого я его и наложила. Если ты правильно усвоишь урок, будет здорово. Я не мешаю тебе. Пожалуйста, продолжай поиски. Но они ничего не дадут. А сейчас я появилась, поскольку пытаюсь тебе помочь.
— Интересно чем?
— Объяснить тебе: нельзя влюбиться в того, кого не знаешь. Ты жаловался, что все врут. Так ведь и твой профиль — сплошное вранье.
— Ты взломала пароль? Вообще-то это тебя…
— «Я люблю веселиться с друзьями...»
— Перестань!
— «Мы с отцом по-настоящему близки...»
— Заткнись! Заткнись! Заткнись!
Я зажал уши, но ее слова проникали мне прямо в сознание. Мне хотелось вдребезги разбить это чертово зеркало, ноутбук и все предметы в комнате. Я был жутко зол на Кендру, а все потому, что она была права. Я не искал настоящей любви. Я искал способа снять заклятие, не более того. О дальнейших отношениях я не думал. Но если я не могу познакомиться с кем-нибудь в Сети, как я найду любовь в реальной жизни?
— Ты понял, что я пыталась тебе втолковать? — спросила Кендра.
Ее слова вонзались мне в мозг. Я отвернулся от зеркала. Отвечать не хотелось. Горло у меня перехватило, и я не хотел, чтобы она слышала меня в таком состоянии.
— Кайл?
— Понял! — рявкнул я. — А теперь оставь меня в покое!

ГЛАВА 6

Я переменил имя. Отныне — никакого Кайла. От Кайла ничего не осталось. Кайл Кингсбери умер. Я больше не хотел так зваться.
В Интернете я узнал значение своего имени, и это стало последним гвоздем, заколотившим гроб с прежним Кайлом. Имя имело греческое происхождение и в переводе означало «обаятельный». Уже ложь. Тогда я стал искать, как на других языках будет слово «уродливый». Самым коротким и впечатляющим оказалось испанское слово «feo». (Зная это, кто решится назвать своего сына Фео?) Я подумывал назвать себя так, но в конце концов остановился на имени Адриан. В переводе оно означало «темный, мрачный». Мне это вполне подходило: я жил в темном и довольно мрачном мире. Я стал Адрианом. Все — то есть Магда и Уилл — теперь звали меня только так. Я был олицетворением темноты.
И жил я в темноте. Я спал днем, а ночью, когда никто меня не видел, гулял по улицам и ездил в пустом метро.
Я дочитал «Собор Парижской Богоматери» (печальный конец — всех настигла смерть). После этого взялся за «Призрака Оперы». Книга очень отличалась от дурацкого сюжета мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера. Призрак вовсе не был непонятым романтическим неудачником. Убийца, годами державший в страхе весь оперный театр, — вот он кто. Призрак похитил молоденькую певицу и пытался силой добиться от нее любви, которой был лишен.
Я понимал чувства главного героя. Я сполна познал отчаяние. Я вдоволь набродился по темным улицам, напрасно выискивая хотя бы маленький огонек надежды. Я вполне осознал: одиночество порою становится непереносимым и может толкнуть на убийство.
Я жалел, что не живу в недрах громадного оперного театра или собора. Я жалел, что не могу, подобно Кинг-Конгу из фильма, забраться на крышу Эмпайр-стейт-билдинга. Но вместо этого у меня были только книги; книги и бесчисленные улицы Нью-Йорка, заполненные глупыми и равнодушными людьми. Иногда я прятался возле баров, там где потемнее, и смотрел, как подвыпившие парочки торопятся в темноту, чтобы заняться сексом. Я слышал их вздохи, сопение и стоны. Следя за такой парочкой, я представлял на месте парня себя, воображал, будто это меня сейчас обнимают, и мне в ухо, вместе со страстным шепотом, веет горячее женское дыхание. Я мог без труда обхватить когтями шею очередного счастливца и убить его на месте, а девчонку притащить к себе в логово и заставить отдаться мне, вне зависимости от ее чувств. Конечно, я бы не решился на такое, но меня пугала сама мысль. Пугало то, что эта мысль появилась в моей голове.
— Адриан, нам надо поговорить.
Когда Уилл вошел ко мне в спальню, я еще лежал в кровати. До его прихода я разглядывал устроенный им розарий, а сейчас просто лежал с полусомкнутыми веками.
— Уилл, большинство роз умерли.
— Так всегда бывает с цветами, растущими на открытом воздухе. Конец октября. Вскоре они все завянут. Природа засыпает до следующей весны.
— А я помогал им, чем мог. Когда видел, что лепестки побурели и съежились, я просто обрывал весь цветок. Я не боюсь шипов. Ранки сразу затягиваются.
— Выходит, этим розам повезло, — грустно улыбнулся Уилл.
— Наверное, я делал это зря. К чему напрасные мучения, если они все равно обречены на смерть? Как вы думаете?
— Адриан...
— Иногда я мечтаю, чтобы и мне кто-нибудь нот так же помог расстаться с жизнью.
Уилл подошел к кровати и внимательно глядел па меня своими незрячими глазами.
— Но есть и упрямые цветы. Вон та красная роза. Она цепляется за ветку и не падает. Я сам не свой, когда за ней наблюдаю. Все внутри переворачивается.
— Адриан, прошу тебя...
— Вы не хотите говорить о цветах? Я-то думал, вы любите цветы. Ведь это вы оживили сад.
— Адриан, я люблю цветы. Но сейчас мне хочется поговорить о наших отношениях, как учитель и ученик.
— Нормальные отношения. Разве нет?
— Их нет. Меня наняли заниматься с тобой. Сказали, что ты очень хочешь учиться. А с недавнего времени я понял, что получаю громадные деньги только за то, что живу в этом доме и почитываю книжечки в свое удовольствие.
— Вас это не устраивает?
За окном налетевший порыв ветра трепал упрямую красную розу. Несколько лепестков оторвались и улетели.
— Нет, не устраивает. Когда получаешь деньги не за что... выходит, я просто ворую их у твоего отца.
— Считайте это перераспределением богатств. Мой отец получает громадные деньги за имя. За имидж. Он зарабатывает в десятки раз больше тех, кто готовит студию, снимает передачу, — в общем, делает все, чтобы самоуверенная физиономия Роба Кингсбери не исчезла с телеэкранов. Он не заслуживает таких денег. А вы заслуживаете, поскольку вы продолжаете заниматься наукой, даже потеряв зрение. И деньги никогда не падали вам с неба. Это, знаете, как в романе про парня, который грабил богатых и раздавал награбленное бедным.
Естественно, вместе с Уиллом в спальню пришел и Пилот Он жался к ногам хозяина. Я шевельнул пальцами, подзывая пса.
— Напрасно вы думаете, что я ничему не учусь. Сколько книг я успел прочитать за это время! «Собор Парижской Богоматери», «Призрак Оперы», «Франкенштейн». Сейчас читаю «Портрет Дориана Грея».
Уилл улыбнулся.
— Получается, тематическое чтение.
— Да. Эта тема — темнота. И люди, живущие во тьме.
Я все пытался подозвать Пилота. Пес никак не реагировал. Глупое животное!
— Мы могли бы поговорить об этих книгах. У тебя есть вопросы?
— Хотел спросить. Вот Оскар Уайльд — он был геем?
— О боже! Я-то думал, у тебя серьезные мысли. Может, даже откровения. Что-то умное.
— Не надо читать наставления, Уилл. Так был или не был?
— Был. И немало за это пострадал. — Уилл дотронулся до поводка Пилота. — Пилот к тебе не подойдет. Он чувствует такое же недовольство, как и я. Время перевалило за полдень, а ты все еще в пижаме, валяешься в кровати.
— А с чего вы решили, что я в пижаме? — удивился я.
— По запаху. И пес тоже. Но он это вдобавок и видит. И нам обоим это очень не нравится.
— Хорошо. Я через минуту оденусь. Это вас осчастливит?
— Меня — возможно. Особенно если ты примешь душ.
— Договорились. Так расскажите мне про Оскара Уайльда.
— Его сексуальная ориентация дорого ему стоила. Когда раскрылись его отношения с сыном одного лорда, Уайльда судили. Отец молодого человека утверждал, что Уайльд соблазнил его сына и вовлек в противоестественную связь. Литературная слава не уберегла Уайльда от тюрьмы, где он и умер.
— Я тоже в тюрьме, — сказал я.
— Адриан...
— Не возражайте. Взрослый мир любит врать. В детстве тебе долдонят: главное — не внешняя красота, а то, что у тебя внутри. Богатство души и все такое. Взрослые врут. На самом деле все по-другому. Что Феб из «Собора Парижской Богоматери», что Дориан... да и прежний Кайл Кингебери — они вели себя с женщинами по-скотски, а из-за красоты им все сходило с рук. Когда ты уродлив, ты всю жизнь как в тюрьме.
— Я этому не верю, Адриан.
— Извините, но мне кажется, слепота сделала вас идеалистом. Можете не верить, но я прав.
Уилл вздохнул.
— Адриан, когда мы снова начнем занятия?
— Уилл, цветы в саду умирают.
— Вот что, Адриан. Если ты не прекратишь днем спать и мы не возобновим занятий, я уйду.
Теперь я смотрел на него. Я понимал, что Уилл на меня сердит, но не верил, что он может уйти.
— Но куда вы пойдете? Нелегко найти работу, когда вы... Я хотел сказать...
— Я закончу твою фразу. Нелегко найти работу, когда вокруг полно зрячих преподавателей. Да, нелегко. Зачастую люди видят слепого и начинают его либо жалеть, либо обманывать. Как-то у меня было собеседование с одним типом. Он мне так и сказал: «А вы не думаете, что в вашем положении работать опасно? Вдруг вы за что-нибудь зацепитесь, упадете и кого-нибудь покалечите? А если ваша собака кого-то укусит?»
— И поэтому вы ухватились за возможность учить такого лузера, как я?
Уилл не кивнул и не сказал «да». Он сказал другие слова:
— Я много учился, чтобы полноценно работать. Чтобы не быть обузой другим. Я не могу... не имею права сдаться и все бросить.
Он говорил о моей жизни. Я ведь и прежде жил на отцовские деньги. А если я не сумею снять заклятие, мне придется и дальше жить за его счет.
— Я не хочу ни жалеть, ни обманывать вас, — сказал я. — И очень не хочу, чтобы вы ушли.
— Для этого мы должны возобновить регулярные занятия.
Я кивнул, забыв, что он этого не видит.
— Завтра. Не сегодня. Завтра обязательно. Мне сегодня надо кое-что сделать.
— Твое «завтра» не отговорка?
— Нет. Обещаю вам: завтра мы возобновим занятия.

ГЛАВА 7

Я понимал: время ночных прогулок по городу заканчивается. Становилось все холоднее. Моя теплая куртка уже не бросалась в глаза, и я уже не казался людям обычным бездомным бродягой. Я не раз ловил на себе пристальные взгляды, и только быстрота моей реакций спасала положение. Оглянувшись, человек видел лишь мою спину и считал морду чудовища плодом воображения. Я не мог рисковать. Я начал выходить из дому позже, когда улицы и метро пустели и было меньше шансов, что меня поймают. Но это меня не устраивало. Мне хотелось жить жизнью улиц. А тут еще наш разговор с Уиллом и мое обещание возобновить занятия. Какие занятия, если ты ночь болтался по городу и готов заснуть прямо на полу? Я знал: Уилл — человек принципиальный. Если я не выполню обещание, он уйдет. А мне очень не хотелось с ним расставаться.
Меня ждала долгая зима, когда придется сидеть взаперти. Зато сегодня я мог идти куда угодно и ничего не бояться. Это был единственный день в году, когда никто не бросит на меня настороженный взгляд. Хеллоуин, День всех святых.
Я всегда любил Хеллоуин. Лет с восьми — это точно. Помню, мы с Треем забросали яйцами дверь одного нашего соседа за то, что он отказался играть с нами в «кошелек или жизнь» и назвал праздник глупостью. В тот день по Нью-Йорку бегало тысяч двести сорванцов в костюмах Человека-Паука. А когда я подрос и впервые попал на Хеллоуин в Таттл, где девчонки щеголяли в ажурных костюмах французских служанок, я полюбил этот праздник еще больше.
Он и сейчас оставался для меня любимым. Сегодня я на один вечер мог почувствовать себя нормальным человеком и не опасаться случайных разоблачений. Я вовсе не думал встретить кого-то, чтобы разрушить заклятие. На такое я не замахивался. Мне хотелось просто поговорить с какой-нибудь девчонкой. Если получится, потанцевать с ней, почувствовать, как она обнимает меня в танце. Всего один вечер.
Я стоял у входа в школу, где праздновали Хеллоуин. Это была пятая по счету школа. В остальных висели предупреждения: «ПУГАЮЩИЕ КОСТЮМЫ НЕ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ». Рисковать я не хотел. Вдруг кто-то попытается содрать с меня «маску»? Должно быть, эта школа была частная. Ребята выглядели вполне прилично. Уровень не такой крутой, как у Таттл, но это меня устраивало.
Я прошел в вестибюль. Из распахнутых дверей тускло освещенного спортивного зала доносилась музыка. Там танцевали. Кто-то держался имеете, но большинство развлекались в одиночку. У дверей стояла девчонка, продававшая билеты. Школьных удостоверений она не спрашивала. Вполне подходящее место для меня.
Так чего же я медлю? Я замер в нескольких футах от продавщицы билетов, одетой как Дороти из «Волшебника страны Оз». Правда, в фильме у девочки не было татуировок и пурпурных волос.
Мимо меня проходили парни и девчонки. Никто даже не оборачивался в мою сторону. Отлично. По манере держаться я легко распознавал будущих чир-лидеров, сборщиков средств для различных фондов, политиков, вечных шутов и тех, кто сегодня надеялся кого-нибудь снять. Были и такие, которые сами не знали, зачем сюда пришли. Я долго стоял, разглядывая толпу.
— Клевый костюмчик, — услышал я.
Диджей запустил «Monster Mash». Некоторые стали танцевать.
— Эй, парень, я с тобой разговариваю. Костюмчик у тебя клевый.
Это была продавщица билетов. Здешняя Дороти. Все, кто хотел попасть в зал, уже прошли туда. Мы остались с нею одни.
— А-а. Спасибо.
Я уже не помнил, когда в последний раз говорил со сверстницей.
— Кстати, и твой костюм мне нравится. Девчонка улыбнулась и встала так, чтобы мне были видны ее ноги в ажурных колготках.
— А знаешь, как он называется? Я назвала мой костюм «Это уж точно не Канзас».
Я засмеялся и спросил:
— Татуировки у тебя настоящие?
— Нет. Зато краска для волос продержится целый месяц. Мамочке я об этом ни гу-гу. Она думает, я просто цветным лаком побрызгалась. У бабули на следующей неделе юбилей — семьдесят пять. Вот смеху будет.
Я опять засмеялся. Девчонка была довольно симпатичная, да и ножки в ажурных колготках заводили.
— А почему ты не идешь в зал?
Я покачал головой.
— Да мы договорились тут встретиться...
Зачем я это сказал? Испытание на реальность я прошел. Девчонка подумала, что у меня потрясающий костюм. Я вполне мог купить у нее билет и войти в зал.
— Понятно, — сказала «Дороти», взглянув на часы.
Я толкался у дверей еще минут пятнадцать, наблюдая за танцующими. Раз я соврал насчет встречи, идти в зал было бы глупо. По сценарию, я должен ходить взад-вперед, поглядывать на часы, затем махнуть рукой и удалиться. Но огни, музыка, смех танцующих — это притягивало меня. Уходить не хотелось. Идти в зал тоже не хотелось. Мне нравилось стоять в вестибюле. Здесь было прохладно и дул приятный ветер.
— Знаешь, что мне больше всего нравится в твоем костюме? — спросила девчонка.
— Что?
— То, что ты додумался надеть поверх него обычную одежду. Получается, наполовину человек, наполовину чудовище.
— Спасибо, что оценила. У нас как раз тема по литературе — «Чудовища в романах». Слышала, наверное, про «Собор Парижской Богоматери»? Еще есть «Призрак Оперы». Кстати, куда интереснее мюзикла. Потом «Дракула». После него будем читать «Человека-невидимку». Вот я и решил нарядиться как человек, волею судьбы превратившийся в чудовище.
— Круто. С креативом у тебя все в порядке.
— Спасибо. Я взял старый костюм гориллы и чуть-чуть... модифицировал его.
— А кто у вас преподает литературу?
— Мистер... мистер Эллисон.
Я попытался на глаз определить возраст девчонки. Мы с ней явно были одногодками.
— Преимущества двенадцатого класса, — сказал я, снисходительно улыбаясь.
— Надо будет и мне попасть к нему в класс. Я пока в десятом.
«Я тоже», — чуть не вырвалось у меня, но я вовремя спохватился.
— Мне очень нравятся его уроки, — вместо этого сказал я.
Мы постояли еще немного. Потом девчонка сказала:
— Обычно я не суюсь в чужие отношения, но, по-моему, ты напрасно ждешь. Кинула тебя твоя подружка. Через пять минут заканчивается моя смена. Если хочешь, пойдем в зал со мной.
— Конечно хочу, — улыбнулся я.
— Это действительно жутковато, — сказала она.
— Что именно?
— Сама не знаю. Я еще не видела, чтобы маска могла менять выражение лица. Хмурилась или улыбалась, как у тебя.
Девчонка протянула мне руку и представилась:
— Бронуэн Крепс.
Я пожал ее руку.
— Адриан... Адриан Кинг.
— Потрясающее ощущение, — сказала она. — Какие у тебя шикарные перчатки на руках. Кажется, не руки, а лапы.
— Значит, я не зря столько времени ухлопал на подготовку костюма.
— Bay! Ты, должно быть, очень любишь Хеллоуин.
— С детства. Я был робким мальчишкой. Поэтому мне нравилось представлять себя кем-то другим. Суперменом. Или Человеком-Пауком.
— Знаешь, я тоже была робкой. Я и сейчас не особо смелая.
— Ну да? Какая же ты робкая, если заговорила со мной?
— Увидела, что подружка тебя обманула. Почувствовала родственную душу.
— Родственную душу? — улыбнулся я. — Может, и так.
— Слушай, перестань.
Бронуэн говорила про мою улыбку. Она сама выглядела довольно странно: белокожая, с пурпурными волосами. Костюм французской служанки идет девчонкам, у которых есть задатки шлюх. А эта — типичная домашняя девочка. Наверное, ее родители ушли в театр или в гости. Год назад я бы и говорить с такой не стал. Сейчас я радовался, что хоть кто-то со мной общается.
Подошла сменщица, и мы с Бронуэн отправились танцевать. Пока мы шли, она расстегнула вырез платья. Видно, решила показаться мне более соблазнительной. Над левой грудью у нее красовался паук.
— Нравятся мне пауки, — сказал я и быстро провел рукой по татуировке.
Наверное, она решила, что у меня на руках перчатки из особой резины, и не стала возражать.
— Знал бы ты, как долго мне эту татуировку делали! Всю задницу отсидела, — призналась моя новая спутница. — Давай потанцуем.
— А который час?
— Скоро полночь.
— Ведьмино время.
Мы вошли в круг танцующих. Быстрая мелодия сменилась медленной. Я прижал Бронуэн к себе.
— Интересно, какой ты под этим костюмом? — спросила она.
— Не все ли равно?
— Просто вспоминаю, видела ли тебя раньше.
— Вряд ли, — сказал я, пожимая плечами. — Я тебя не припомню.
— У тебя много увлечений? — спросила она.
— Раньше было много, — сказал я, вспомнив слова Кендры про ложь. — А сейчас я в основном читаю и вожусь с цветами.
— Странно. У нас и девчонки не больно-то любят возиться с цветами.
— У меня за домом есть садик. Я выращиваю розы. Мне нравится на них смотреть. Я планирую устроить оранжерею, чтобы розы цвели и зимой.
— Круто! Я еще не встречала парня, которому правится садоводство.
— Всем в жизни нужна красота.
Я притянул Бронуэн ближе, чувствуя на груди тепло ее дыхания.
— Нет, Адриан, я всерьез спрашиваю: как ты выглядишь на самом деле?
— А если бы я был похож на Призрака из оперного театра или другое чудовище?
Девчонка беспечно рассмеялась.
— Не знаю. В мюзикле он такой романтичный. Помнишь, как он поет? Мне хотелось, чтобы Кристина ему отдалась. Наверное, многие женщины так думают.
— А если бы я выглядел так не только в Хеллоуин, но и всегда? — спросил я, указывая на свое жуткое лицо.
— Лучше сними маску. Я хочу посмотреть, какой ты на самом деле, — со смехом попросила она.
— А если я настоящий красавчик? Ты на меня рассердишься?
— Может, чуть-чуть. — Заметив, что я хмурюсь, Бронуэн добавила: — Я шучу. Кому не понравится красавчик?
— Тогда не все ли равно, как я выгляжу? Давай просто танцевать.
Бронуэн надула губки, но согласилась. Мы с ней неплохо танцевали.
— А как я тебя узнаю в понедельник, когда начнутся занятия? — шепотом спросила она. — Честно, Адриан, ты мне понравился. Я хочу тебя снова увидеть.
— Я сам тебя найду. Посмотрю по коридорам и найду.
Она вдруг сунула руку мне под воротник рубашки и стала шарить, разыскивая нижнюю часть маски.
— Эй, прекрати!
— Я хочу посмотреть.
— Прекрати!
Я постарался вырваться из ее рук, однако Бронуэн крепко держала меня за шею.
— Слушай, как она у тебя...
— Прекрати! — зарычал я.
На меня уже оборачивались. Я оттолкнул Бронуэн, но мы с нею так сплелись, что она споткнулась и схватила меня за шею. Я заломил ей руку за спину. Что-то хрустнуло. Потом девушка испуганно закричала. Я бежал к метро, и у меня в ушах звенели ее крики.

Мистер Андерсон: Спасибо всем, кто вернулся. Я решил сделать наш чат открытым, поскольку убедился, как трудно придерживаться выбранных тем.

Медведочеловек: У меня есть важное заявление.

Лягушан: нкто н слшал о млчальнце.

Медведочеловек: Я в доме! сплю в квартире! Они меня пустили.

Нью-Йоркское Чудовище: Кто пустил?

Медведочеловек: те 2 девчонки... они меня взяли к себе.

Лягушан: птрсаще мдвед!!!

Нью-Йоркское Чудовище: — очень завидую.

Мистер Андерсон: Медведочеловек, ты нам расскажешь?

Медведочеловек: 1 ночь они меня впустили & я спал на коврике. Когда я никого не съел, они решили, что меня можно впускать каждую ночь.

Нью-Йоркское Чудовище: Это здорово!

К чату присоединилась ДеваМолчальница.

Лягушан: Привет млчальнца.

ДеваМолчальница: Привет, Лягушан. Привет всем. Вы ни за что не угадаете, откуда я сейчас пишу.

Нью-Йоркское Чудовище: Откуда (ты обращаешься ко мне или все сердишься?)

ДеваМолчальница: Я обращаюсь ко всем. Я пишу из его дома!

Лягушан: дома? Каждй хтел б ппасть в дом.

Нью-Йоркское Чудовище: Потрясающе!

Лягушан: я п-прежнму в прду.

ДеваМолчальница: Я встретила его на танцах в клубе. Он танцевал со мной. У меня нет голоса, но ему нравилось, как я танцую, хотя каждый шаг отдавался болью в моих ногах. Он уговорил родителей, чтобы они позволили мне ночевать на диване в их гостиной. Мы с ним добрые друзья, но, конечно же, мне хочется большего.

Медведочеловек: конечно.

ДеваМолчальница: Мы с ним катаемся на яхте и долго гуляем, уходя далеко от дома.

Медведочеловек: Понятное дело. Теперь ты можешь ходить.

ДеваМолчальница: Но мне это дорого достается. У меня сильно кровоточат ноги, но я стараюсь не показывать виду, чтобы не расстроить его. Я очень люблю его, хотя он и называет меня заторможенной.

Мистер Андерсон: Заторможенной?

Нью-Йоркское Чудовище: Ну и паршивец! Ты ведь не заторможенная!

ДеваМолчальница: Я неправильно выразилась… Конечно, надо было написать «немой». Он не считает меня глупой.

Нью-Йоркское Чудовище: Мне все равно это не нравится.

ДеваМолчальница: Пока все идет хорошо. Извините, что столько говорю о себе. Как дела у других?

Медведочеловек: Ты теперь спишь на диване. Я сплю на подстилке!

Лягушан: у мня безнаджно пргаю да вс кдато не туда.

Нью-Йоркское Чудовище: Понятно. Подождем дальнейшего развития событий.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ВОР В САДУ

Спустя 7 месяцев

ГЛАВА 1

Я достал из ящика один из двух засохших лепестков, выбросил его в окно и смотрел, как ветер уносит лепесток прочь с моих глаз. Мне остался год. Со времени Хеллоуина я общался только с Уиллом и Магдой. Я прекратил свои ночные прогулки. Дневной свет я видел, лишь когда выходил в сад.
Первого ноября я рассказал Уиллу, что задумал построить оранжерею. Я никогда ничего не делал своими руками: ни домиков для птиц, ни чего-то еще, что обычно мастерят мальчишки. Мне было жаль тратить на это время. Теперь времени у меня было предостаточно. Время и отцовская карточка «Американ экспресс» — это все, чем я располагал. Я заказывал книги об оранжереях, растения, землю и необходимое оборудование. Мне не хотелось сооружать какую-нибудь дешевку из пластика. К тому же мне требовалась надежная стена, закрывавшая меня от посторонних глаз. Таким образом, оранжерея заняла почти все пространство сада. Магда и Уилл помогали мне во всем, что требовало выхода во внешний мир и контактов с ним. Я работал днем, когда жители соседних домов уходили на службу.
Постройка заняла месяц, и к декабрю у меня появилась настоящая оранжерея. Еще через пару недель ветви, сбитые с толку внезапно наступившей весной, дали первые листочки, а затем и бутоны. Когда выпал первый снег, красные розы горделиво тянулись вверх, удивляясь неяркому зимнему солнцу.
Розы стали моей жизнью. Я увеличил количество клумб и горшков. Я собрал у себя розы всех оттенков: крупные, средние и совсем маленькие. Тут были сорта, больше напоминавшие дикий шиповник, которым требовались деревянные подпорки. Была целая коллекция чайных и столистных роз (у этих величина цветов соперничала с моей ладонью). А рядом цвели розочки с ноготок. Я любил каждую. Меня не раздражали шипы. Всем живым созданиям нужна защита.
Я прекратил играть в видеоигры и наблюдать за чужой жизнью в зеркало Кендры. Я не открывал шторы на окнах и больше не поднимался на пятый этаж, чтобы поглазеть на улицу. Я стойко выдерживал наши педагогические беседы с Уиллом (я уже не называл их уроками, поскольку знал, что никогда не вернусь в школу). Остальное время я проводил в оранжерее, любуясь розами.
Мне расхотелось читать художественную литературу. Теперь я читал книги по цветоводству, и чтение, как и работа в оранжерее, стало моим любимым занятием. Я знал, какой грунт лучше подходит разным сортам роз, какая подкормка им нужна. Чтобы уберечь розы от вредителей, я не опылял их химическими веществами, а применял старинный способ: протирал листья мыльной водой. Однако, невзирая на мои старания, розы не были долговечны. Каждое утро я видел несколько маленьких смертей. Я заменял погибшие кусты новыми, но горечь в душе оставалась. Я вдруг понял выражение «тепличное растение». Мои розы росли в идеальных условиях, защищенные от природной стихии, и все равно чахли. Их жизнь походила на мою.
Как-то утром, когда я обрывал с кустов засохшие листья и увядшие цветы, в оранжерею зашла Магда.
— Так и думала, что вы здесь, — сказала она.
Магда принесла с собой метлу, совок и ведерко и хотела заняться уборкой.
— Не надо здесь убирать. Это часть моей ежедневной работы, я люблю ее делать сам.
— В доме чисто. Вы почти не бываете в комнатах, потому и убирать нечего.
— Разве тебе мало другой работы? — удивился я. — Ты готовишь для нас с Уиллом еду. Ходишь по магазинам. Стираешь мое белье. Не представляю, как бы я жил без твоей помощи.
Магда обвела глазами оранжерею и почему-то вздохнула.
Я выбрал самую красивую белую розу, срезал ее и подал Магде.
— Однажды ты сказала, что боишься за меня. В тот момент я не понял смысла твоих слов, но теперь очень хорошо понимаю. Тебе было страшно, что я никогда не научусь ценить красоту. Тогда я вообще не замечал красоту цветов. Возмутился, что вместо орхидеи ты купила розу.
Честно говоря, мне было жаль расставаться с этой великолепной пышной белой розой. На кусте она прожила бы еще несколько дней, а я обрек ее на быстрое увядание.
— В тот вечер, накануне моего превращения, я подарил купленную тобой розу невзрачной девчонке — она проверяла билеты у дверей танцевального зала. Девчонка была счастлива. Я не понимал, чему она обрадовалась. Помятой розе, у которой оторвались два лепестка? Но она сумела разглядеть красоту, а я думал только о том, как меня выберут принцем бала... Теперь мне не хватает красоты, как голодному пищи. Я готов поглощать ее день и ночь, только бы возместить потерянное. А та девчонка умела радоваться цветку с оторванными лепестками.
— Но неужели вы... неужели вы не пытались снять заклятие?
— Здесь у меня есть все, что мне нужно. Я никогда не сумею разрушить это заклятие.
Магда снова вздохнула и отдала мне метлу. Я принялся сметать в кучу опавшие листья и лепестки.
— Скажи, Магда, а зачем ты приехала в Америку? — задал я вопрос, который давно не давал мне покоя. — Что заставляет тебя жить в чужом Нью-Йорке и обслуживать избалованного идиота вроде меня? Разве у тебя нет семьи?
Я имел право задать ей этот вопрос, поскольку она знала все о моей семье. Точнее, о том, как сначала мать, а потом и отец бросили меня.
— У меня есть семья. Осталась на родине. Зачем я приехала? Люди едут в Америку в надежде заработать денег. Вот и мы с мужем тоже. У себя я работала учительницей, а потом с работой стало плохо. Муж тоже потерял работу. Так мы оказались в Америке. Но мужу плохо давался английский язык. Он не сумел получить «зеленую карту» и вынужден был вернуться обратно. Я счастлива, что у меня есть работа и я могу посылать деньги родным.
Я прекратил сметать листья.
— Так у тебя и дети есть?
— Есть.
— Где они?
— Остались на родине. Выросли без меня. Сейчас они старше, чем вы. У них родились свои дети, а я их даже не видела. Только на фотографиях.
Я сгреб охапку сухих листьев в ведерко.
— Значит, ты понимаешь, каково жить, когда рядом с тобой никого нет?
Магда кивнула.
— В молодости думаешь лишь о перспективах. О последствиях начинаешь задумываться потом. Когда я решила поехать в Америку, мне все виделось в розовом свете. — Она невесело улыбнулась. — Думала, заработаю много денег, вернусь и все будет замечательно. О том, что застряну здесь на долгие годы, даже не предполагала... Но мне уже достаточно лет, и я смирилась с жизнью. А будь мне семнадцать...
— Я не смирился с жизнью, — возразил я. — Я решил жить для своих роз.
Мне понадобилось поговорить с Кендрой. Я попытался вспомнить, куда запихнул ее зеркало. Наконец вспомнил, что оставил его на пятом этаже, на самом верху старого шкафа. Я поднялся туда, достал зеркало и сказал:
— Хочу поговорить с Кендрой.
Она появилась не сразу. Похоже, ведьма мне обрадовалась.
— Я была занята, — сказала она.
— Почему же других зеркало показывает мгновенно?
— Потому что иногда я занимаюсь делами, которые тебе незачем видеть.
— Какими? Посещением туалета?
Она нахмурилась.
— Ведьмиными делами.
— Понял, — сказал я, но вполголоса пробормотал: — Кендра на унитазе! Зрелище, однако!
— Не угадал!
— Тогда что ты делаешь, когда я тебя не вижу? Превращаешь людей в лягушек?
— Нет. Чаще всего путешествую.
— Вот как? На обычных самолетах или на метле?
— Самолеты не слишком удобны. У меня нет кредитной карточки, а расплачиваться наличными небезопасно.
— Неужели кто-то может ограбить ведьму? А я думал, тебе достаточно повести носом, и самолет распадется на кусочки.
— Я ведьма, а не террористка. И зачастую я путешествую во времени.
— Ты серьезно?
— Вполне. Ты говорил, что хотел бы побывать и Париже и увидеть Нотр-Дам. А хотел бы увидеть, как он строился? Или попасть в Рим эпохи Юлия Цезаря?
— Получается, ты способна путешествовать по времени, но не можешь снять с меня заклятие? Я вдоволь нажился в шкуре чудовища. По-моему, этот урок крепко во мне засел.
— Повторяю: снять заклятие можешь лишь ты. И только тем способом, о котором я говорила.
— Тогда хотя бы возьми меня с собой в путешествие!
— Увы, не могу. Если я появлюсь где-то вместе с чудовищем, люди сразу поймут, что я ведьма. А ведьм в те времена пытали и сжигали. Потому я предпочитаю жить в вашем столетии. Здесь безопаснее. А такой громадный город, как Нью-Йорк, полон разных странностей.
— Хорошо. А ты могла бы сотворить другое колдовство? Ты говорила, что сожалеешь о заклятии. В таком случае ты можешь выполнить мою просьбу?
Кендра снова нахмурилась.
— Какую?
— Помочь моим друзьям, Магде и Уиллу.
— Твоим друзьям? — удивилась она. — А что с ними стряслось?
— Понимаешь, Уилл потрясающий преподаватель, но он слепой и никак не может найти хорошую работу. Никто не верит, что незрячий человек способен учить лучше, чем зрячий. А Магда... мне очень стыдно, что раньше я так обращался с ней. До сих пор говорю ей «ты», хотя она старше моего отца. Я думал, что она просто любит деньги. А у нее, оказывается, на родине взрослые дети. И внуки уже есть. Там плохо с работой, и почти все деньги Магда отсылает им. А съездить домой не может. Внуков видела только на снимках. Это несправедливо.
— В мире несправедливость на каждом шагу, — отозвалась Кендра. — С чего ты стал филантропом, Кайл?
— Я сменил имя. Теперь я Адриан. Эти люди — мои друзья, мои единственные друзья. Отец щедро платит им, чтобы они возились со мной, но не требует, чтобы они относились ко мне по-доброму. А они добры. Делают много такого, чего не обязаны делать. Ты не можешь снять с меня заклятие. Но ты наверняка можешь помочь им. Сделай так, чтобы к Уиллу вернулось зрение. Чтобы семья Магды переехала в Штаты или хотя бы, чтобы она съездила на родину и всех повидала.
Кендра обдумывала мои слова, затем покачала головой:
— Это невозможно.
— Почему? Ты же обладаешь потрясающими способностями. Или существует какой-то ведьминский кодекс, по которому превращать людей в чудовищ можно, а помогать им — нельзя?
Я думал, что на этом наш разговор закончился. Но нет.
— В каком-то смысле, да. Видишь ли, я не могу исполнять желания, даже когда ты просишь за других. Я не джинн из волшебной лампы. Если я попытаюсь сделать нечто подобное, сама окажусь заточенной в лампе или в кувшине.
— Вот не знал, что у вас столько законов.
— Увы! И их не перепрыгнешь.
— Надо же, впервые в жизни попросил не для себя, а для других. И здесь облом.
— Согласна. Наши правила гибкостью не отличаются... Подожди.
Кендра протянула руку и достала толстую книгу. Она полистала страницы.
— Нашла. Здесь говорится, что я могу выполнить твою просьбу, но только в том случае, если ты что-то сделаешь сам.
— Что-то не понимаю.
— Поясню: если ты сумеешь снять наложенное мною заклятие, я смогу помочь Магде и Уиллу. В таком случае мне будет позволено им помочь.
— Это то же самое, что «нет». Только звучит убедительнее. Я не могу снять заклятие.
— А ты хочешь?
— Нет! Я хочу всю жизнь оставаться чудовищем.
— Чудовищем в прекрасном розарии...
— Что толку? Чудовище и среди роз чудовище, — вздохнул я. — Да, я люблю возиться с розами, ухаживать за ними. Но даже если бы ко мне вернулся мой прежний облик, я бы продолжал выращивать розы.
Кендра вновь полистала книгу и вдруг удивленно наморщила лоб.
— Еще какие-нибудь сложности? — спросил я.
— Возможно, все не так уж безнадежно, — сказала ведьма.
— Безнадежно, — вздохнул я.
— Не думаю, — возразила она. — Иногда события принимают неожиданный поворот.

ГЛАВА 2

Я лежал и чувствовал, как засыпаю. И вдруг со стороны улицы донесся какой-то шум. Я заткнул руками уши, чтобы посторонние звуки не помешали мне заснуть. Вскоре зазвенело разбитое стекло. Тут мне стало не до сна.
Оранжерея! Кто-то забрался в мою оранжерею — мое единственное святое место. Я вскочил с постели и, не одеваясь, бросился в сад.
— Кто смеет тревожить мои розы?
Фраза была как из старинного романа. Сам не знаю, почему я ее произнес.
Стекла оранжереи отражали лунный свет и пятна уличных фонарей. Пролом выглядел как черная дыра. В углу я заметил чей-то силуэт. Вор выбрал самое неподходящее место для вторжения — возле деревянной шпалеры с ползучими сортами роз. Шпалера опрокинулась. На полу валялись смятые розы, поломанные ветки, битые горшки и комья земли.
— Мои розы! — взревел я и бросился на вора.
Он попытался скрыться через пролом. Но мои звериные ноги оказались быстрее и сильнее. Зубами я впился ему в ляжку. Вор завопил от боли.
— Отпусти меня! — кричал он. — Я вооружен! Я тебя застрелю!
— Как же, испугал!
Я не знал, уязвим я для пуль или нет. У меня кипела кровь. Меня захлестывала бешеная злоба. Угрозы вора меня не трогали. Я и так потерял все, что только можно. Если я лишусь еще и роз, то наверняка умру. Я швырнул злоумышленника на пол, придавил его ногой, завернул руки за спину и вырвал оружие. Вместо пистолета я увидел всего-навсего ломик.
— Эта штука еще не научилась стрелять, — прорычал я вору. — Но череп тебе она может раскроить.
Я замахнулся, полный решимости исполнить свою угрозу.
— Умоляю! Отпусти меня! — испуганно вопил он. — Не ешь меня. Я сделаю все, что ты хочешь!
Только тогда я вспомнил, как выгляжу. Вор решил, что я зверь и что сейчас переломаю ему кости, а потом закушу его мясом. Абсурдная мысль, однако в тот момент я был зол настолько, что мог откусить ему руку. Вор пытался сопротивляться, но силы были неравными. Я сгреб его и потащил в дом. Я волок его, как добычу, пока мы не оказались на пятом этаже, у окна. Я открыл окно. В лунном свете я разглядел лицо вора. Оно показалось мне знакомым. Наверное, видел где-то на улице.
— Что ты собираешься делать? — хриплым шепотом спросил похититель роз.
Этого я не знал, но сказал ему:
— А что еще делать с таким мерзавцем? Сброшу вниз.
— Погоди! Прошу тебя, не надо. Я не хочу умирать.
— А мне плевать на твои «не хочу». Конечно, я был разгневан, но голову не потерял. Если сбросить его вниз — в дом явится полиция, и тогда неизвестно, чем это грозит мне. Я не мог вызвать копов, чтобы вора арестовали за вторжение. Но мне очень хотелось напугать его до смерти. Этого он заслуживал. Погубить столько моих роз, мою единственную драгоценность! Пусть обмочится со страху.
— Я знаю, что тебе плевать, — стуча зубами, пробормотал он.
Его трясло, и, как я понял, не только от страха.
В его кармане вместе с водительским удостоверением я нашел полиэтиленовый мешочек с белым порошком. Героин. Вор был наркоманом, у него началась ломка.
— Прошу тебя, — канючил он. — Не убивай меня! Я отдам тебе все!
— Неужели у тебя есть что-то нужное мне?
Он извивался в моих руках.
— Смотри. Это чистый героин. Можешь забрать себе. Я принесу еще. Сколько захочешь. У меня много клиентов.
«Ах вот как. Маленький грязный бизнес».
— Облом, подонок. Я не травлю себя разной дрянью.
Раньше мне было хорошо и без наркотиков. Сейчас они могли толкнуть меня на любое безрассудство. Этого я боялся.
Я еще на парю дюймов выпихнул его из окна.
— Я дам тебе денег! — крикнул вор.
Я сдавил ему шею.
— Зачем мне твои деньги!
— Пощади... нужно же тебе хоть что-то! — плаксивым голосом говорил он.
Я надавил еще сильнее.
— У тебя нет того, что мне нужно.
Вор попытался лягнуть меня. Дохлый номер. Ему действительно было тяжело дышать, и он всхлипывал.
— Хочешь девчонку? — вдруг спросил он.
Я ослабил хватку, но мои когти глубоко вонзились ему в кожу.
Он закричал.
— Что? Я не ослышался? — спросил я.
— Нет. Так тебе нужна девчонка?
— Издеваешься? Я тебя предупреждал.
Однако вор почувствовал мой интерес и задергался, пытаясь высвободиться из моих когтей.
— У меня есть дочь.
— И что с того?
Я еще немного ослабил хватку, и он заелозил, стараясь отодвинуться подальше от окна.
— Моя дочь. Я отдам тебе ее, только отпусти.
— Зачем она мне?
— Это ты сам решишь. Я приведу ее к тебе.
Мерзавец, корчившийся от страха и ломки, явно врал. Придумал уловку, чтобы я его отпустил. Какой отец согласится отдать свою дочь? И кому? Чудовищу! Тем не менее...
— Я тебе не верю.
— Напрасно. Я говорю правду. У меня есть дочь. Красивая.
— Расскажи мне о ней. Я хочу убедиться, что ты не врешь. Сколько ей лет? Как ее зовут?
Он захихикал, полагая, что купил меня.
— Сколько лет? Вроде шестнадцать. Зовут Линди. Она любит... книги. Читает про разную чепуху. Возьми ее, делай с ней что захочешь. Она твоя. Только отпусти.
Похоже, он не врал. Я знал, что у наркоманов нет ничего святого. Папаша-наркоман вполне может продать собственную дочь. Шестнадцатилетнюю девчонку. Но сдержит ли он обещание? Может, его Линди — как раз то, что мне нужно?
Мне вспомнились слова Кендры:
«Иногда события принимают неожиданный поворот».
— Ей наверняка будет лучше без тебя, — сказал я и вдруг понял, что поверил этому негодяю.
Да кому угодно будет лучше без такого папочки! Я хотя бы помогу этой девчонке. Так я мысленно говорил себе.
— Ты прав, — всхлипывая, хихикал вор. — Ей будет лучше. Бери ее.
— Значит, так. Не позже чем через неделю приведешь сюда свою дочь. Она останется со мной.
— Конечно, — радостно хихикал он. — Как скажешь. А зачем ждать? Я пойду за ней прямо сейчас.
Я разгадал его трюк.
— Не надейся меня провести!
Я опять вцепился в вора. Его голова и плечи вновь повисли в воздухе на высоте пятого этажа. Он испуганно закричал, решив, что я передумал и вот-вот сброшу его вниз. Но вместо этого я показал ему камеры наблюдения.
— Видишь те игрушки? В доме их полно. Твое вторжение зафиксировано. Так что доказательств у меня больше чем достаточно. Но это еще не все.
Я схватил его за длинные грязные волосы и потащил к шкафу, где лежало зеркало Кендры.
— Покажи мне его дочь Линди, — велел я зеркалу.
Мое уродливое отражение исчезло. В зеркале появилась кровать, на которой спала какая-то девчонка. Потом изображение стало крупнее. Я увидел длинную рыжую косу. Потом лицо. Линди! Линди Оуэнс. Девчонка из моей бывшей школы. Та, кому я подарил помятую розу. Та, за кем я наблюдал душными августовскими днями. Неужели Линди — дочь этого ничтожества? Теперь понятно, почему его физиономия показалась мне знакомой.
— Это она? — спросил я, поворачивая зеркало к нему.
— Как тебе...
— Не твое дело, — перебил я. — А теперь я хочу видеть адрес, — велел я зеркалу.
В зеркале появилась табличка с названием улицы и номером дома.
— Тебе не улизнуть, — сказал я, поднося зеркало к его мерзкой роже. — Я знаю, где тебя искать. И знаю, кто ты, — добавил я, глядя на водительское удостоверение. — Поэтому, Дэниел Оуэнс, если ты не вернешься с дочерью, тебя ждут ужасные последствия. Я тебя найду.
«Тебя ждут ужасные последствия».
Это тоже фраза из какого-то романа. Из какого? Ладно, потом вспомню.
— Я могу заявить в полицию, — вдруг сказал папаша Оуэнс.
— Можешь. Но не заявишь, поскольку это не в твоих интересах.
Я поволок его вниз, подвел к оранжерее и кивком головы указал на разбитое стекло.
— Надеюсь, мы поняли друг друга.
Он кивнул.
— Не беспокойся. Я ее приведу.
Оуэнс попытался забрать у меня удостоверение и мешочек с героином.
— Завтра же приведу, — пообещал он.
— Не завтра, а через неделю. Мне нужно время, чтобы подготовиться. А твои улики пока останутся у меня. В залог твоего возвращения.
Я открыл калитку и вытолкал его на улицу. По-воровски озираясь, Оуэнс быстро зашагал прочь и вскоре растворился в ночи. Вор и есть вор.
Я поднялся наверх, думая проследить за Оуэнсом, однако он исчез из моего поля зрения. Я стал спускаться, перепрыгивая через ступеньки. Линди!
На площадке третьего этажа стоял Уилл.
— Я слышал шум, но решил не вмешиваться. Думаю, ты сам сумел разобраться.
— Вы правильно поняли, — сказал я ему и улыбнулся. — Вскоре в нашем доме станет одним жильцом больше. Мне понадобится ваша помощь: надо купить кое-какие вещи, чтобы ей здесь было уютно.
— Ей?
— Да, Уилл. Здесь будет жить девушка. Возможно, она... полюбит меня и снимет заклятие.
Я чуть не поперхнулся собственными словами. Они были пропитаны безнадежностью. Уилл кивнул.
— А откуда ты знаешь, что эта девушка подойдет?
— Мне хочется так думать.
Я вспомнил ее отца, готового продать дочь за свободу и наркотики. Настоящий отец наотрез отказался бы от подобной сделки даже под угрозой ареста. Я вдруг подумал, что и мой отец поступил бы так же, как Оуэнс.
— К тому же она больше никому не нужна.
— Понимаю, — кивнул Уилл. — И когда она здесь появится?
— Через неделю.
Я смотрел на мешочек с героином и думал, что Оуэнсу захочется поскорее получить назад свое зелье.
— Или даже раньше, — добавил я. — Нам надо спешить. Все надо сделать лучшим образом.
— Понимаю, о чем ты, — усмехнулся Уилл.
— Да. Об отцовской кредитной карточке.

ГЛАВА 3

Несколько дней подряд я работал с непривычным для себя пылом и усердием, подготавливая анфиладу комнат третьего этажа к вселению Линды. До сих пор здесь стояла лишь мебель для гостиной и пустые книжные полки — напоминание о том, что мой отец никогда не собирался здесь жить. Теперь я устроил здесь девичью спальню, гостиную и библиотеку. Я отправлял Уилла по магазинам, попросив достать мне мебельные каталоги, купить обои, краску и прочие вещи, необходимые для отделки помещений.
— Ты считаешь, это правильно? — спросил меня Уилл. — Девушку силой принуждают жить в незнакомом доме. По сути, я принимаю участие в...
— Похищении? — подсказал я.
— Вот-вот.
— Жаль, Уилл, что вы не видели физиономию ее папочки. Он вломился в мою оранжерею, чтобы украсть розы, продать их и потратить деньги на наркотики. Я потащил его наверх. У меня было сильное желание выбросить его из окна. Он сообразил, что пахнет жареным, и предложил мне свою дочь. Может, он не впервые расплачивается ею. Вы об этом не думали? Я согласился. Вы же знаете, я не сделаю ей ничего плохого. Я хочу ее полюбить.
«Боже, я говорю как Призрак Оперы», — мысленно оценивал себя я.
— И все равно эта идея не кажется мне правильной, — вздохнул Уилл. — Она дает преимущество тебе. А что получит эта девочка?
— Гарантию того, что ее жизнь не превратится в ад. Если отец, не задумываясь, согласился отдать ее мне, кто поручится, что он с такой же легкостью не предложит ее кому-то еще? Думаю, вы слышали о секс-рабынях. Наркотики ему дороже всего. Здесь она хотя бы будет жить в человеческих условиях. А в другом месте ее может ждать грязный матрас в сыром подвале.
Уилл кивал. Он задумался над моими словами.
— А откуда ты знаешь, что в эту девушку можно влюбиться? — неожиданно спросил учитель. — Ее отец мог приукрасить действительность. Вдруг встреча с ней разочарует тебя?
«Откуда я знаю? Я видел ее, но об этом пока тебе не скажу».
— Уилл, эта девчонка — мой единственный шанс влюбиться и снять заклятие. И наша любовь должна быть взаимной, иначе все пропало.
Если она способна любить такое ничтожество, как ее отец, прощать его выходки и заботиться о нем, она может полюбить и меня, невзирая на внешность.
Прошло три дня. Я выбрал для Линды изысканное постельное белье, мягкие подушки и пуховое одеяло. Я представил, как она ложится в замечательную кровать, какой у нее никогда не было. Я заказал для ее комнат лучшие восточные ковры, хрустальные лампы и прочие вещи, знакомые ей только по книгам и фильмам. Мне почти не хотелось спать. Я вставал в четыре утра, принимался за дело и трудился до позднего вечера. Кабинет, превращенный в библиотеку, я покрасил в теплый желтый тон, а верх сделал белым. Для спальни Линды я подобрал красивые тисненые обои с розами. Иногда я просил Уилла и Магду мне помочь, но основную работу делал сам. Наконец все комнаты были готовы и выглядели просто замечательно. Однако на этом я не остановился. Почти не веря в то, что она появится в моем доме, я решил наполнить ее жилище всем необходимым. Воспользовавшись зеркалом, я осмотрел содержимое бельевого шкафа в убогой квартире Линды, узнал размеры ее одежды и белья. Затем через Интернет заказал в лучшем молодежном универмаге все самое классное и заполнил встроенный шкаф. А еще я накупил сотни книг, занявших все полки. Естественно, среди них были и мои любимые произведения. Возможно, Линди читала их или прочтет уже тут и нам будет о чем поговорить. Как здорово, когда ты можешь говорить со своей ровесницей, даже если это всего лишь разговор о книгах.
Каждый день машины служб доставки привозили мои заказы. В обустройстве нового мира Линды я старался достичь совершенства. Возможно, тогда мое уродство будет не так бросаться ей в глаза и она найдет в этом доме счастье. Возможно, она даже полюбит меня. Я пока не думал о том, как это произойдет. Где-то в подсознании вертелась мысль, что вместо радости Линди может возненавидеть меня и решить, что я купил ее как вещь. Я не позволял этой мысли отвлекать меня от работы. Будем надеяться на лучшее.
Вечером шестого дня я бродил по комнатам, которые уже завтра будут принадлежать Линде. Я так увлекся подготовкой, что до сих пор не починил оранжерею. К счастью, было тепло. А пока я разглядывал гостиную. Середину ее занимал зеленый с золотом ковер. Он не доходил до стен, оставляя полосы безупречно натертого паркета. В гостиной пахло лимоном — жидкостью для чистки — и настоящими розами. Я выбрал желтые розы, символизирующие радость, веселье, дружбу и обещание нового начала, и поместил их в несколько ваз из ирландского хрусталя. В ее честь я посадил новый сорт миниатюрных желтых роз, который так и назывался — «Маленькая Линди». Я не срезал с этого куста ни одной розы. Я покажу их ей, когда она впервые придет в оранжерею. Уже скоро. Я надеялся, что розы ей понравятся. Я был уверен, что понравятся.
Оставался последний завершающий штрих. К внешней двери ее нового жилища я приложил трафарет и с помощью маленькой кисточки золотой краской сделал надпись. Раньше я не отличался аккуратностью, но сейчас старался изо всех сил. Через какое-то время на двери появилась красивая надпись:
Комната Линди.
Вернувшись к себе, я взял зеркало, которое теперь держал у себя в спальне.
— Хочу увидеть Линди, — сказал я зеркалу.
Зеркало показало мне спящую Линду. Ничего удивительного: был час ночи и она спала. Возле двери стоял небольшой потертый чемодан. Значит, она действительно собралась и завтра будет здесь.
Я лег и впервые за год с лишним крепко заснул. Я не провалился в сон от скуки, отчаяния или усталости, как часто бывало, а заснул в ожидании встречи. Завтра она будет здесь. И все начнет меняться.

ГЛАВА 4

В дверь постучали. Наверное, это они! Нет, мне ни в коем случае нельзя сразу показываться. Я не хотел в первую встречу пугать Линду. Я остался у себя, взял ведьмино зеркало и стал следить за всем, что будет дальше.
— Где он?
Это был мерзавец папаша.
А где же Линди?
— Кого вы имеете в виду? — предельно вежливо спросил Уилл.
Простой вопрос почему-то поставил папашу в тупик. Он топтался на месте, и это позволило мне разглядеть у него за спиной Линду. Она стояла в тени, однако я заметил, что девчонка плачет.
Но это была она! Я не верил своим глазам. Линди. Линди. Это действительно она! Ей понравятся мои розы. Ведь это она научила меня ценить их красоту. Может, мне все-таки выйти, встретить девушку, показать комнаты и оранжерею? Но потом я услышал ее слова:
— У моего отца возникла безумная идея. Он сказал, что здесь живет чудовище и я буду его пленницей.
Чудовище. Таким она меня увидит, если я сейчас выйду. Нет. Пусть вначале увидит свои прекрасные комнаты и розы. Так ей будет легче пережить ужас встречи со мной.
— Никаких чудовищ, мисс. По крайней мере, я таких не знаю, — возразил Уилл и усмехнулся. — К сожалению, я лишен возможности кого-либо видеть. Молодой человек, поручивший мне вас встретить... его внешность пострадала. Не желая пугать вас, он не вышел вас встретить. Ваш отец ввел вас в заблуждение.
— Ничего не понимаю, — сказала Линди. — Значит, я могу уйти?
— Конечно. Но хозяин дома заключил с вашим отцом нечто вроде сделки. Насколько я понимаю, ваше присутствие здесь — условие того, что хозяин не сообщит в полицию о попытке вашего отца проникнуть в чужое жилище. Его вторжение заснято камерами наблюдения. И это не все. — Уилл достал из кармана пакетик с героином. — Это ваш наркотик, мистер Оуэнс?
Линди перехватила пакетик.
— А-а, вот почему ты привел меня сюда! — Она повернулась к отцу. — Чтобы на тебя не заявили и полицию и вернули твое зелье?
— Пойми, девчонка. Меня застукали. И засняли на камеру. У копов это называется проникновением с целью грабежа.
— Сдается мне, у вас уже были проблемы с полицией, — заметил Уилл.
Судя по его лицу, он хорошо разглядел папашу Линди. Внутренним ли зрением, шестым ли чувством, но мой преподаватель понял: перед ним — отъявленный мерзавец.
— Одного этого пакетика хватит, чтобы вы оказались в тюрьме. — Оуэнс угрюмо кивнул.
— От пятнадцати лет до пожизненного, — буркнул он.
— Пожизненное? — Линди повернулась к Уиллу. — И вы согласились на... мое заключение?
Я затаил дыхание, ожидая, что ей ответит Уилл.
— У хозяина дома есть на то свои причины.
Мне показалось, Уилл хотел дотронуться до ее плеча, но не решился. Наверное, почувствовал, что лишь испортит дело.
— Хозяин дома будет очень хорошо с вами обращаться... лучше, чем... Мисс, вас здесь никто насильно не удерживает. Вы можете повернуться и уйти. Но прощать вашего отца мы не намерены. Видеозапись его вторжения будет передана в полицию.
Линди повернулась к отцу. Он глядел на нее жалкими, умоляющими глазами.
— Соглашайся. Тебе же лучше.
Линди растерялась. Воспользовавшись этим, отец вырвал у нее мешочек с героином и, не попрощавшись, опрометью выбежал из дома, громко хлопнув дверью.
Линди продолжала оцепенело глядеть на то место, где только что стоял ее беспринципный папаша. Казалось, она безмерно устала и сейчас рухнет прямо на пол. Вероятно, Уилл тоже почувствовал это.
— Вам сегодня досталось, мисс, хотя день только начался. Идемте, я покажу вам ваши комнаты. Там вы сможете отдохнуть.
— Комнаты? Я не ослышалась?
— Нет. У вас не одна комната, и все они очень красивы. Адриан — так зовут хозяина — сам готовил их для вас. Несколько дней он работал не покладая рук, чтобы вам было приятно здесь находиться. Он просил меня передать вам: если вам что-либо понадобится... все, кроме телефона и доступа в Интернет... обязательно скажите. Ему хочется, чтобы вы были счастливы.
— Счастлива? — упавшим голосом повторила Линди. — Мой тюремщик думает, что я буду счастлива? Здесь? Он что, сумасшедший?
Я сжался, услышав слово «тюремщик».
— Нет, мисс.
Уилл безошибочно нашел дорогу к входной двери и запер ее на ключ. Конечно, это была формальность. Я был уверен: Линди не захочет подвергать опасности своего непутевого отца и останется здесь. Но от легкого скрипа запираемого замка мне стало худо. Я — похититель. Я вовсе не хотел похищать Линду, но это был единственный способ заставить ее остаться здесь.
— Забыл представиться, мисс. Меня зовут Уилл. Позже вы познакомитесь с Магдой — горничной, кухаркой и прачкой в одном лице. Позвольте проводить вас наверх.
Уилл протянул Линде руку. Она ее не приняла. Еще раз взглянув на запертую входную дверь, она молча пошла за Уиллом на третий этаж.
Уилл открыл дверь и отошел, пропуская Линду. Ее глаза и щеки вспухли от слез. Тем не менее Линди не удержалась от возгласа удивления, увидев обстановку комнаты и желтые стены, цвет которых в точности совпадал с цветом роз в вазах. Потом она мельком взглянула на громадную кровать и подошла к окну.
— Высоковато, чтобы выпрыгнуть, — сказала Линди, дотрагиваясь до толстого оконного стекла.
— С такой высоты без последствий не прыгают, — заметил стоявший за спиной Уилл. — К тому же окна устроены так, что лишь приоткрываются. Не торопитесь, мисс. Возможно, здешняя жизнь покажется вам не такой уж страшной.
— Не такой уж страшной? Вы когда-нибудь были узником? А может, вы и сейчас узник?
— На оба ваших вопроса я отвечаю: нет.
Я разглядывал лицо Линды. Оно запомнилось мне еще с того вечера. Тогда она показалась простушкой, серой мышкой с рыжими волосами, веснушками и кривыми зубами. Зубы остались прежними, однако Линди вовсе не была простушкой.
К счастью, она не была и красавицей. Красавицы непримиримы к чужому уродству. Возможно, эта девушка окажется добрее.
— А я ощущаю себя узницей целых шестнадцать лет. С самого рождения. Но я стала готовиться к побегу и рыть подземный ход. Самостоятельно добилась стипендии на обучение в одной из лучших частных школ города. Это довольно далеко от моего дома, и я ездила туда на метро. Богатые ребята сторонились меня. Я ведь не принадлежала к их кругу. Они считали меня ничтожеством. Никто из них не предлагал мне дружбу. Но я знала, зачем я там. Все свое время я отдавала учебе. Я получала самые высокие оценки. Я знала: это единственный способ вырваться из жутких условий, в которых я жила, и добиться стипендии на учебу в колледже. И вот теперь, только из-за того, что над моим отцом нависла угроза тюрьмы, все «пошло прахом. Я стала настоящей узницей, я в плену, и уже не обстоятельств, а чьей-то прихоти.
— Понимаю, — тихо ответил Уилл.
Думаю, его впечатлила ее правильная речь. Ему наверняка понравилась метафора с подземным ходом. Серенькая мышка была умна.
— Что ему от меня нужно? — со слезами в голосе спросила Линди. — Чтобы я работала на него? Или секс?
— Нет. Если бы речь шла об этом, я бы наотрез отказался помогать.
— Серьезно?
Ответ Уилла ее успокоил, но только немного.
— Тогда зачем я здесь?
— Я думаю... Я знаю, что он одинок.
Линди молча посмотрела на слепого сопровождающего.
— По-моему, самое время оставить вас одну. Осматривайтесь, отдыхайте. В полдень Магда принесет вам ланч. Тогда вы с нею познакомитесь. Если что-то понадобится, не стесняйтесь просить.
Он вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Я продолжал следить за Линдой. Она бродила по комнате, трогая разные предметы. Дольше всего ее взгляд задержался на розах. Она взяла одну, самую пышную и красивую. Линди наслаждалась ароматом цветка, потом вдруг прижала его к щеке. Наконец роза вернулась обратно в вазу.
Путешествие Линды продолжалось. Она открывала дверцы шкафов, выдвигала ящики комодов. Одежда оставила ее равнодушной, зато библиотека по-настоящему потрясла. Линди задрала голову и пересчитывала ряды полок. Я узнал, какие предметы она изучала в школе, и постарался купить все необходимые книги по естественным наукам, философии и религии. Все это я заказывал в двух экземплярах, чтобы быть в курсе ее интересов. Я даже начал составлять каталог, как в настоящей библиотеке, занося туда книги в соответствии с заглавием, автором и тематикой. Но закончить его к появлению Линды я не успел…
Она встала на лестницу и сняла с полки какую-то книгу. Затем вторую. Линди держала книги, как щит. Что ж, первый успех. Книги она взяла с собой и положила на ночной столик у кровати. Потом упала на постель и горько заплакала.
Мне хотелось утешить ее, но я понимал: сейчас я бессилен что-либо сделать. Я надеялся, что со временем она поймет, что попала не в тюрьму.

ГЛАВА 5

В полдень Магда принесла Линди ланч. Я опять вооружился зеркалом и смотрел. Обычно для ланча Магда покупала готовую еду, поскольку я тосковал по фастфуду. Но сегодня я попросил ее приготовить что-нибудь такое, что нравится девчонкам: сэндвичи без корок, суп позаковыристее. Тарелки были из тонкого фарфора с ярко-красной каймой. Вода — в хрустальном бокале с ножкой. Нож и вилка — серебро. Сама еда выглядела соблазнительно.
Ожидания мои оказались напрасны: Линди даже не притронулась к еде. Магда молча все унесла. Линди лежала на кровати и читала одну из книг, снятых с полки. Я взглянул на название. То были сонеты Шекспира.
Я хотел постучаться к ней, но не решался. Рано или поздно она меня увидит, но как сделать, чтобы она не испугалась? Не мог же я подойти к двери и рявкнуть: «Пожалуйста, впусти меня. Обещаю, что я тебя не съем». Вдруг ее испугает звук моего голоса? Но мне хотелось внушить Линде, что если она спустится к обеду, ей нечего меня опасаться.
Я долго думал над содержанием записки, и когда оно сложилось у меня в голове, набрал текст на компьютере.

Дорогая Линди!
Добро пожаловать! Не бойся. Надеюсь, тебе будет уютно в твоем новом доме. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся и проси. Я позабочусь, чтобы твоя просьба была немедленно исполнена.
С нетерпением жду встречи с тобой за обедом. Хочу тебе понравиться.
Искренне твой,
Адриан Кинг

Я перечитал записку, удалил последнюю фразу, затем отпечатал текст на принтере, сложил лист вдвое и подсунул ей под дверь. Я ждал, боясь шевельнуться, чтобы не испугать ее.
Вскоре я получил ответ.
Поперек моей записки было крупно выведено:

«НЕТ».

Я долго обдумывал сложившееся положение. Может, нужно написать ей что-то романтическое, чтобы от одних моих слов она в меня влюбилась? Увы, литературными способностями я не обладал. И как я сам мог в нее влюбиться, если видел ее только в зеркале? Требовалось каким-то образом разговорить ее, сделать общительнее. Я снова поднялся на третий этаж и осторожно постучал в дверь. Линди не отвечала. Я постучал снова, уже громче.
— Оставьте меня в покое, — услышал я. — Мне ничего не надо. Прошу вас: уходите!
— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я.
— Кто... кто это?
— Адриан... — «Я Кайл, хозяин этого дома... чудовище, живущее здесь». — Меня зовут Адриан. Я тот... — «Тот, кто держит тебя в заточении». — Я хочу познакомиться с тобой.
— А я не хочу с тобой знакомиться. Я тебя ненавижу!
— Но... а как тебе понравились комнаты? Я старался, чтобы тебе было уютно.
— Ты что, спятил? Какой уют? Ты же меня похитил! Похититель, вот ты кто!
— Я не похищал тебя. Отец сам привел тебя сюда.
— Ты его принудил.
Последняя ее фраза задела меня всерьез.
— Да, принудил. И не просто так. Он вломился в мой дом. Этим он тебе не похвастался? Он собирался украсть мои розы, а деньги потратить на наркотики. Но у меня повсюду стоят камеры. Отпираться было бы бесполезно. И тогда, чтобы избежать заслуженного наказания, он стал торговаться. Он купил свою свободу. Он мне рассказал, что у него есть дочь и он готов ее мне отдать. Я не причиню тебе вреда, но твой отец об этом не знал. Он думал, что я посажу тебя в клетку.
Линди молчала. Интересно, какое вранье состряпал ее папочка, вернувшись после той ночи? Возможно, она впервые узнала, как все было на самом деле.
— Мерзавец, — пробормотал я, собираясь уйти.
— Замолчи! Ты не имеешь права так говорить о моем отце!
Она стукнула по закрытой двери. Наверное, кулаком. А может, и туфлей.
«Ну и болван же ты!» — подумал я о себе.
Кто меня тянул за язык? Впрочем, до встречи с Кендрой я не особо задумывался, кому что говорю. И в общем-то, мне сходило с рук.
— Послушай. Извини меня. Вырвалось.
«Ты даже толком извиниться не умеешь. Она решит, что ты полный придурок».
Линди не отвечала.
— Линди, ты меня слышишь? Я же попросил у тебя прощения.
Опять никакого ответа. Я стучал в дверь. Я звал Линду по имени, но все напрасно. Мне оставалось лишь уйти.
Спустя час Линди по-прежнему читала, запершись у себя. Я мерил шагами спальню, раздумывая над тем, как нужно было бы вести себя с нею. Самое странное, никакой вины я за собой не чувствовал. Да, я ее похитил, ну и что? Опять-таки, я не врывался силой в их убогую квартиру и не уводил девчонку. Папочка сам притащил ее сюда. И что она потеряла? В таком доме она никогда не жила. Сомневаюсь, чтобы у самых богатых девчонок из Таттл было столько одежды и книг. И в ответ — хотя бы слово благодарности. Честно говоря, я сам не понимал, чего жду от Линды. Но явно не того, что недавно слышал.
Я окончательно запутался и пошел к Уиллу.
— Мне хочется, чтобы она вышла. Можете мне помочь?
— А как, по-твоему, я должен это сделать?
— Сказать ей, что я хочу с нею поговорить. Что она должна выйти.
— То есть передать, что ты приказываешь ей выйти. Но в отличие от ее отца, она ни в чем перед тобой не провинилась. У нее нет необходимости откупаться.
Мне не понравилось слово «приказываешь». Однако Уилл был в чем-то прав. Подспудно я действительно ждал от Линды благодарности.
— Но может она хоть десять минут поговорить со мной? Пусть через дверь?
— Подумай, что должна чувствовать эта девочка? — вдруг спросил Уилл.
— Что должна чувствовать? А что должен чувствовать я? Я почти неделю готовил для нее эти комнаты. Старался, чтобы ей было уютно, удобно, приятно. И в ответ — такая неблагодарность. Она даже не желает выйти и познакомиться со мной!
— Она не желает знакомиться с тем, кто лишил ее дома, оторвал от отца. Не забывай, Адриан: ты держишь ее на положении узницы!
— Оторвал от отца? Ты бы видел это ничтожество!
Я удержался и не рассказал Уиллу про ведьмино зеркало и отвратительную сцену, когда отец ударил Линду.
— Ей здесь гораздо лучше и спокойнее. Я вовсе не считаю ее узницей. Я лишь хочу...
— Я знаю, чего ты хочешь, но Линди этого не знает. Она не видит ни роз в вазах, ни стен, которые ты красил специально для нее. Она видит лишь чудовище, хотя еще не встретилась с тобой.
Я поднес руку к лицу, но понял: Уилл имеет в виду не мой облик, а поведение.
— Чудовище, — продолжал он, — которому она понадобилась неизвестно для какой цели. А вдруг ты убьешь ее во сне? Или будешь обращаться с ней как с рабыней? Адриан, она напугана.
— Ладно, я могу в это поверить. Но как мне ее убедить, что она попала сюда совсем по иной причине?
— Ты спрашиваешь моего совета?
— А вы видите рядом кого-то другого, к кому я могу обратиться за советом?
— В общем-то, нет. Никого.
Он протянул руку и ощупью нашел мое плечо.
— Не надо ничего ей приказывать. Если Линди хочет оставаться у себя, это ее право. Пусть убедится, что ты уважаешь ее выбор.
— Но если она так и будет сидеть у себя, наши отношения останутся на нуле.
Уилл потрепал меня по плечу.
— Не гони время. Дай ей шанс.
— Спасибо. Вы мне действительно помогли, — сказал я ему.
Я повернулся и пошел к себе.
— Адриан, постой! — окликнул меня Уилл.
Я вернулся.
— Иногда очень полезно пригасить собственную гордость.
— Какую гордость, Уилл? Мне давно нечем гордиться.
Через час я нанес еще один визит к дверям Линды. Я решил, что не выкажу ни крупицы гордости. Только сожаление о своем поступке. Но тогда получается, что я вру и ей, и себе. Если сожалею — нужно позволить ей вернуться к отцу. А мне очень не хотелось, чтобы она исчезла из моей жизни. Я не мог этого позволить. Линди — мой последний шанс.
— Убирайся прочь! — крикнула она в ответ на мой стук. — Если ты вынудил меня оказаться здесь, это еще не значит, что я твоя игрушка.
— Я знаю. Но могу я... можешь ты меня спокойно послушать хотя бы минуту?
— А разве у меня есть выбор?
— Да. У тебя есть выбор. Десятки вариантов. Ты можешь выслушать меня или сказать, чтобы я убирался прочь. Ты можешь день за днем упорно меня игнорировать. И ты права. Твой отец выполнил свою часть сделки. Ты оказалась здесь. Но мы не обязаны быть друзьями.
— Друзьями? Так это ты называешь дружбой?
— То, что я...
Я замолчал. Мои слова вдруг показались мне жалкими. Ну как сказать ей, что я надеялся на дружбу с нею? Я хотел, чтобы она говорила со мной, находилась рядом, могла рассмешить меня своей шуткой и хоть ненадолго вернуть в прежний мир. Но если бы я сейчас все это сказал, к ее ненависти добавилось бы презрение.
Я вспомнил предостережение Уилла насчет гордости.
— Я надеюсь, когда-нибудь мы станем друзьями. Если ты этого не захочешь, я пойму. Если я тебе... — У меня в мозгу пронеслась вереница слов: «противен», «ненавистен», «страшен». — Как бы ты ко мне ни относилась, знай: я не людоед. Я — человек, хотя мой облик далеко не человеческий. Я не стану заставлять тебя что-то делать против твоей воли. Единственное исключение: я хочу, чтобы ты оставалась здесь. И надеюсь, вскоре ты выйдешь, чтобы познакомиться со мной.
— Я тебя ненавижу!
— Да, ты уже говорила. — Ее слова больно хлестали по мне, но я продолжал:
— Кроме меня в этом доме живут Уилл и Магда. Ты их видела. Уилл занимается со мной. Слепота не мешает ему быть отличным учителем. Если хочешь, он будет заниматься и с тобой. Магда прекрасно готовит. Она будет убирать у тебя в комнатах, ходить за покупками, стирать. Попроси, и она сделает все, что ты хочешь.
— Я... я ничего не хочу. Я хочу вернуться в свою прежнюю жизнь.
— Понимаю, — ответил я, вспомнив слова Уилла о ее чувствах.
После разговора с ним я целый час раздумывал о ее чувствах. Возможно, она действительно любила своего жуткого отца, как я (признать это даже перед самим собой мне было трудно) любил своего.
— Я надеюсь... — снова начал я и замолчал, решив, что Уилл прав. — Надеюсь, когда-нибудь ты все-таки выйдешь из своих комнат, потому что...
Нет, не мог я произнести те слова, какие хотел сказать.
— Так почему? — спросила она.
Напротив меня на коридорной стене висела картина под стеклом. Я поймал свое отражение, и все дальнейшие слова застряли у меня в горле.
— Это не важно, — скороговоркой выпалил я и ушел.
Через час мы обедали. Магда приготовила изумительно пахнущее arroz con polio*. Линди, естественно, к нам не присоединилась. Тогда я попросил Магду отнести ей порцию этого восхитительного блюда.
— Я же сказала, что обедать не буду, — услышала Магда рассерженный голос Линды.
— Я не заставляю вас обедать с нами. Я принесла вашу тарелку. Вы откроете дверь?
За дверью было тихо. Потом, уже другим тоном, Линди сказала:
— Да. Я поем. Спасибо. Сейчас открою.
А мы, как всегда, пообедали втроем. После обеда я поблагодарил Магду и сказал, что пойду прилягу. Уходя, я выразительно посмотрел на Уилла, мысленно сказав ему:
«Я сделал все, как ты сказал, но это не помогло».
Наверное, Уилл каким-то шестым чувством это понял.
— Терпение, — только и ответил он.
Я лег, но заснуть не мог. Одна мысль, что Линди здесь, всего в двух этажах от меня, прогоняла сон. Я ощущал ее ненависть, словно она проникала сквозь вентиляционные каналы, стены и перекрытия. Я не ожидал такого развития событий. Так у нас ничего не получится. Чудовищем я был, чудовищем, скорее всего, и умру.

ГЛАВА 6

— Я нашел действенный способ, — сказал мне Уилл.
Это был второй день жизни Линды в нашем доме.
— Какой? — равнодушно спросил я.
— Молчание. Если ты оставишь ее в покое, возможно, она сама выйдет к нам.
— Когда девчонок «оставляешь в покое», они просто теряют к тебе интерес.
«Поэтому ты и живешь один, приятель», — подумал я следом про Уилла.
— А что тебе дали попытки заговорить с ней? — резонно спросил он.
Я был вынужден признать правоту Уилла. Что ж, попробуем молчание. Но Линди еще не видела моего лица, и это меня пугало. Что она скажет, когда увидит?
Несколько дней подряд я хранил молчание. Никаких попыток разговора через дверь. Линди оставалась затворницей в своих комнатах. Я наблюдал за ней через зеркало. Ее привлекали только розы и книги. Я читал те же книги, что и она. Засиживался допоздна, чтобы не отставать от нее.
Когда я уставал читать и книга выпадала у меня из рук, я ложился, но засыпал не сразу. Я чувствовал, как ненависть Линды призраком бродит по ночному дому. Может, я напрасно это затеял? Но гордая девчонка была моей единственной, последней надеждой.
— Я ее недооценивал, — признался я Уиллу.
— Точно.
— Вы того же мнения? — удивился я.
— Мое мнение не изменилось. А вот почему ты, Адриан, вдруг решил, что недооценил эту девочку?
— Я думал, она придет в восторг, поселившись в богатом доме. Сколько одежды я ей накупил! Она ведь из бедной семьи. Я постарался дать ей то, о чем она не решалась даже мечтать. Я думал, драгоценности и прочие штучки, которые так нравятся девчонкам, сделают ее добрее. А ей ничего не нужно.
— Правильно, не нужно, — улыбнулся Уилл. — Ей всего-навсего нужна свобода. Разве ты согласишься променять свободу на золотую клетку?
Я вдруг вспомнил свой разговор с Треем накануне бала. Я говорил тогда, что балы — легализованная форма проституции. Как давно это было.
— Я раньше не встречал людей, которых нельзя купить. Знаете, мне это нравится.
— Пусть это понимание поможет тебе снять заклятие. Я горжусь тобой, Адриан.
«Горжусь тобой».
Никто никогда не говорил мне таких слов. Мне вдруг захотелось обнять Уилла — просто чтобы почувствовать близость другого человека. Но я не отважился. Неизвестно, как к этому отнесся бы Уилл.
Я лег позже обычного. Мне не спалось. Я лежал и слушал звуки старого дома. В одной книге мне встретилась фраза: «Дом укладывался на покой». Но вместе с этими звуками я слышал шаги наверху. Ее шаги? Неужели их слышно через два этажа?
Я встал, поднялся в гостиную второго этажа и на плазменной панели включил канал ESPN. Звук был совсем тихим, чтобы не разбудить Линду. Раньше я бы ограничился трусами, но сейчас я надел рубашку и джинсы. Даже если Линди решила сидеть взаперти, я не хотел, чтобы она случайно увидела мое покрытое шерстью тело. С нее хватит моего лица.
Передача была не ахти, от скуки я уже клевал носом, как вдруг услышал звук открываемой двери. Неужели Линди вышла в коридор? Вряд ли. Наверное, Магде не спится. Или Уиллу. Иногда с ним такое бывает. Однако шаги раздавались как раз надо мной, на третьем этаже. Я заставил себя не глядеть на дверь и сосредоточился на экране. Лучше не пугать ее, если она вдруг сюда заглянет. Я стал ждать.
Это действительно была Линди. Она зашла на кухню. Я услышал, как она моет посуду. Зачем? Понятно: девочка привыкла мыть за собой посуду. Мне хотелось сказать ей, что не нужно делать чужую работу. Магда вымоет. Я сдержался. Потом Линди вошла в гостиную. Еще мгновение, и она меня увидит. Надо ее предупредить.
— Линди, я здесь, смотрю телевизор, — тихо сказал я. — Предупреждаю тебя, чтобы ты не испугалась.
Она не ответила и быстро перевела взгляд на меня. Свет в гостиной исходил только от плазменной панели. И все равно мне захотелось закрыться подушкой, чтобы она не видела моего лица. Я этого не сделал. Рано или поздно ей все равно придется меня увидеть. Я вспомнил слова Кендры.
— Я слышал, как ты спустилась вниз, — сказал я.
Линди стояла лицом ко мне. Она то смотрела на меня, то отводила глаза, потом опять смотрела на меня.
— Так ты действительно чудовище. Мой отец... он говорил... я думала, это чепуха... он такое часто говорит после своих «приходов». Много чепухи. Я думала... Но ты и в самом деле такой... Боже мой! — воскликнула она и отвернулась. — Боже мой!
— Линди, прошу тебя, не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого, — сказал я. — Я знаю, какой у меня вид, но я не... Линди, я ничем тебя не обижу.
— Я просто не подумала. Я решила: ты... ну, бывают извращенцы... но когда ты не стал вламываться ко мне и все прочее... Но как такое может быть?
— Я рад, что ты сюда пришла, Линди. — Я старался говорить тихим ровным голосом. — Я очень волновался насчет нашей первой встречи. Вот она и состоялась. Быть может, ты привыкнешь ко мне. Честно говоря, я побаивался: а вдруг ты так и будешь постоянно сидеть в своих комнатах?
— Пришлось выйти. — Она глубоко вдохнула и теперь медленно выдыхала воздух. — По ночам я бродила по дому. Я не могу постоянно находиться взаперти. Чувствую себя зверем в клетке. — Она замолчала, потом прошептала: — Боже мой.
Я старался не обращать внимания на ее нервозность. Своим поведением я хотел доказать ей, что, невзирая на внешность, я не зверь, а человек.
— Тебе понравился обед? — спросил я. — Магда приготовила пикадильо. У нее оно здорово получается.
Я старался не смотреть на Линду, решив, что так ее меньше пугает мое лицо.
— Да, очень вкусно. Замечательное блюдо.
Она не поблагодарила меня. Я и не ждал благодарностей. Какие благодарности от девчонки, которая считает себя узницей?
— Магда потрясающе готовит, — подхватил я, чтобы продолжить беседу.
Я не любил обсуждать еду, но сейчас был готов болтать о чем угодно, лишь бы наш разговор не прерывался.
— Раньше, когда я жил с отцом, он не любил латиноамериканскую кухню. Магда готовила обычные блюда, чаще всего — мясо с картошкой. Но когда он оставил нас здесь, мне было все равно что есть, и Магда начала готовить такие вещи. Наверное, ей они привычнее и получаются лучше.
Кулинарная тема исчерпалась. Я умолк. Зато теперь заговорила Линди.
— Как понимать — «отец оставил вас здесь»? Где же он?
— Я живу с Магдой и Уиллом, — ответил я, по-прежнему глядя в сторону. — Уилл — мой учитель.
Если хочешь, он может заниматься и с тобой.
— Твой личный учитель?
— Ну да. Я же не могу ходить в школу из-за… Вот он и обучает меня на дому.
— В школу? Значит... а сколько тебе лет?
— Шестнадцать. Мы с тобой ровесники.
Это удивило ее. Наверное, до сих пор она думала, что я какой-нибудь извращенец в возрасте.
— Значит, шестнадцать. А где твои родители?
«А твои?» — мысленно спросил ее я. Мы были товарищами по несчастью, от которых отказались их дорогие папочки. Но я не сказал об этом.
Я помнил, что молчание — лучший способ общения.
— Мать бросила меня давно. А отец... остался в нашей старой квартире. Ему невыносимо жить со мной таким. В остальном — он вполне нормальный человек.
Линди кивнула. В ее глазах я увидел жалость. Я не нуждался в жалости. Если она почувствует жалость, то, чего доброго, сочтет меня несчастным уродом, похитившим ее, чтобы силой сделать своей. Решит, что я нечто вроде Призрака Оперы. Но все же жалость лучше, чем ненависть.
— Ты скучаешь по отцу? — спросила она.
Я сказал правду:
— Пытаюсь не скучать. Какой смысл скучать по тем, кто не скучает по тебе? Согласна?
Она кивнула.
— Когда мой отец увяз в наркотиках, мои старшие сестры ушли жить к своим бойфрендам. Я на них очень рассердилась за то, что бросили отца на меня. Но все равно скучаю.
— Понимаю.
Говорить дальше об ее отце было рискованно, и я сменил тему.
— Ты хочешь, чтобы Уилл давал тебе уроки? Мы с ним занимаемся каждый день. Думаю, ты способнее меня. Я не слишком прилежный ученик. Но девочки вообще прилежнее парней. Да ты и сама знаешь.
Она молчала.
— Если хочешь, Уилл будет заниматься с тобой отдельно. Я знаю, ты злишься на меня. У тебя есть полное право злиться.
— Да, злюсь.
— Но я хочу кое-что тебе показать. Может, тогда твоя злость немного утихнет.
— Мне? Показать? — с тревогой спросила она.
Казалось, еще мгновение, и она бросится прочь из гостиной.
— Да ты не бойся! — быстро сказал я. — Ты меня не поняла. Я хочу показать тебе оранжерею. Я ее построил сам, из готовых деталей. Там я выращиваю розы. Тебе нравятся розы? — спросил я, зная, что она обожает розы. — А все началось с Уилла. Он решил, что у меня должно быть какое-то увлечение. Сначала розы росли на открытом воздухе. Но потом стало холодно, и появилась мысль построить оранжерею. Мне больше всего нравятся розы сорта «флорибунда», ползучие. Их еще называют розами прерий. Они не такие пышные, как чайные. У них меньше лепестков. Но зато они не такие капризные и быстро растут. Если сделать хорошую подпорку, они вырастают до десяти футов. Наверное, у меня хорошие подпорки, поскольку они уже доросли до этой высоты.
Я замолчал. Моя речь начинала походить на разговоры зануд, помнящих наизусть результаты бейсбольных матчей или цитирующих «Властелина колец» так, будто хоббит Фродо — их дальний родственник.
— Значит, розы в моих комнатах — из твоей оранжереи? — удивилась Линди. — Ты их сам вырастил?
— Да.
Я попросил Магду, когда желтые розы в комнатах Линды увянут, заменить их белыми — символ чистоты. Впоследствии я надеялся заменить их красными — символ романтической любви.
— Я с удовольствием покажу тебе оранжерею. До сих пор мне было некому дарить розы. Только Магде. Но их много, хватит на всех. Если ты боишься идти туда со мной вдвоем, я попрошу Уилла и Магду. Они пойдут с нами. Я могу попросить Магду присутствовать на занятиях.
Я намеренно не напоминал о том, что сейчас Линди наедине со мной. И все эти дни ее защита была весьма символической: слепой мужчина, довольно пожилая женщина и красивая, но непрочная дверь. Тем не менее с моей стороны не было никаких агрессивных действий. Я надеялся, она это заметила.
— Значит, это твое настоящее лицо? — наконец сказала Линди. — Это не маска, чтобы спрятаться... Похитители часто надевают маски.
Она нервозно рассмеялась.
— Я сам хотел бы, чтобы это была маска. Сейчас я повернусь, и ты сможешь убедиться.
Я повернулся и весь внутренне сжался. Хорошо, что рубашка и джинсы скрывали мое шерстистое тело. Но даже мерцающего света плазменной панели хватало, чтобы испугаться моего облика. Я вспомнил, как Эсмеральда не смогла себя заставить взглянуть на Квазимодо. Я был чудовищем. Чудовищем.
— Если хочешь убедиться, дотронься до моего лица.
— Я тебе верю, — ответила Линди, качая головой.
Сейчас я сидел ближе к ней. Ее глаза двигались то вверх, то вниз, потом остановились на моих когтистых руках. Она кивнула, и я понял: Линди меня жалеет.
— Пожалуй, я тоже буду заниматься с Уиллом, — сказала она. — Попробуем учиться вместе, чтобы не тратить его время. Но если ты очень уж туп и не сможешь поспевать за мной, я предпочту индивидуальные занятия. Вообще-то я привыкла к высокому уровню успеваемости.
Я понимал, что она шутит, хотя в ее шутке была доля правды. Мне хотелось продолжить разговор об оранжерее и спросить Линду, не согласится ли она завтра утром позавтракать вместе со всеми, но я решил не пугать ее таким напором.
— Мы занимаемся в моем кабинете на первом этаже. Окно выходит прямо на оранжерею. Занятия обычно начинаются в девять. Сейчас мы с Уиллом читаем сонеты Шекспира.
— Сонеты?
— Да.
Я стал лихорадочно рыться в памяти, чтобы продекламировать несколько строк. Пристрастившись к чтению, я запомнил наизусть много стихов. Однако сейчас напрочь все забыл. Теперь она поймет, что я действительно тупица.
— Шекспир — это классно, — только и сумел произнести я.
«Да, парень. Хорошо, что даже ты это понимаешь», — произнес мой ехидный внутренний голос.
Однако Линди улыбнулась.
— Да. Я люблю его поэзию и пьесы.
Она вновь нервозно рассмеялась. Может, наша первая встреча успокоила ее? Хотелось бы так Думать.
— Пойду лягу, чтобы не проспать занятия, — сказала Линди.
— Спокойной ночи.
Я проводил ее взглядом. Я слушал шаги на лестнице, потом звук открывшейся и закрывшейся Двери. И только после этого я дал волю своим звериным инстинктам и пустился в пляс по комнате.

ГЛАВА 7

Я проснулся до восхода солнца и сразу же пошел в оранжерею. Убрал опавшие листья, подмел пол, полил кусты. Все это я постарался сделать заблаговременно, чтобы к началу наших занятий земля успела подсохнуть. Мне не хотелось, чтобы Линди видела разбухший от воды грунт (а розы требовали много воды). Я даже вымыл чугунную оранжерейную мебель, хотя она и так была вполне чистой. И потом, в оранжерее было достаточно жарко. Если бы Линди вдруг захотела заниматься там, долго мы бы не высидели. Однако я предусмотрел и такую возможность.
К шести утра все было готово. Ползучие розы я приподнял повыше. Пусть кажется, будто они хотят убежать за пределы оранжереи. Потом я отправился к Уиллу и разбудил его, громко постучав в дверь.
— Она придет, — сообщил я.
— Придет... кто? — заспанным голосом спросил Уилл.
— Тсс! Она может нас услышать. Сегодня Линди тоже будет заниматься.
— Замечательно. Но не сейчас же! Часов через пять, я думаю.
— Через три. Я сказал, что наши занятия начинаются в девять. Но до этого мне нужна ваша помощь.
— Помощь в чем? — не понял все еще не проснувшийся Уилл.
— Вы должны заранее рассказать мне учебный материал.
— Что? Вместо сна? Может, ты забыл, каково учиться, если не выспался? Учить еще тяжелее.
Я опять постучал в дверь.
— Уилл, пожалуйста, откройте. Я не могу говорить через дверь. Линди может услышать.
— Тогда иди и поспи пару часиков. Как тебе такая идея?
— Уилл, ну пожалуйста, — шептал я, как влюбленный на сцене. — Это важно.
Наконец я услышал, как он встал с кровати и добрел до двери. Дверь открылась.
— К чему такая спешка? — недоумевал Уилл.
В сумраке комнаты на полу лежал и сонно щурился на меня Пилот.
— Мне нужно, чтобы вы прямо сейчас рассказали мне материал нашего сегодняшнего урока.
— Зачем?
— Вы забыли? Линди будет заниматься вместе с нами.
— Ну и прекрасно. Это в девять. А сейчас она еще спит.
— Верно. Но я не хочу, чтобы она считала меня тупицей. Хватит одного уродства. Мне необходимо заранее знать весь материал, который вы будете давать нам на занятии. Тогда я не выставлю себя безнадежным дураком.
— Адриан, будь собой. Все пройдет замечательно.
— Быть собой? Вы забыли, что я чудовище? Я пытался говорить спокойно, но слово «чудовище» выплеснулось из меня вместе с рычанием.
— Поймите, она впервые увидит меня при дневном свете! Она и так больше недели привыкала к новому месту. Мне не хочется показать себя глупцом.
— Ты умный и сообразительный. И ты вполне можешь быть с ней на равных, а не просто повторять услышанное от меня.
— Но в Таттл у нее были очень высокие оценки. Она добилась стипендии, чтобы учиться в нашей школе. Она училась, а я просто высиживал уроки. Мне не нужно было лезть из кожи вон, поскольку за мое обучение платил отец.
— С тех пор, Адриан, ты изменился. Я мог бы подыграть тебе, задавая вопросы полегче. Только сомневаюсь, что тебе это нужно. Ты смышленый парень.
— Вы так говорите, потому что вам хочется еще поспать!
— Мне действительно очень хочется поспать. Но я сказал это не для того, чтобы отвязаться.
Он потянул за ручку двери.
— А вы знаете, что сказала мне ведьма? Если я сумею снять заклятие, она вернет вам зрение.
Уилл остановился.
— Да. Вы были очень добры ко мне, и мне захотелось вам помочь.
— Спасибо, Адриан.
— Теперь вы понимаете, насколько мне важно добиться успеха? Дайте мне хоть какую-то подсказку, чтобы я сумел подготовиться. Знаете, что она мне вчера сказала? Если я окажусь тупицей, она будет заниматься с вами индивидуально. Вам нужна двойная работа?
Как ни странно, этот аргумент на Уилла подействовал, и он ответил:
— Хорошо. Прочитай внимательно пятьдесят четвертый сонет. Думаю, он тебе понравится.
— Спасибо.
— Но учти, Адриан: иногда нужно позволить и Линде проявить свой ум.
С этими словами он закрыл дверь.

Готовясь к приходу Линды, я поставил свой стул возле стеклянных дверей, выходящих в сад. Я целых полчаса прикидывал, где мне лучше сесть. Если на фоне роз, не будут ли они подчеркивать мое уродство? Но должно же быть в комнате что-то красивое, и раз я не тяну на красавца, нечего загораживать собой цветы. На дворе стоял июль, но я надел синюю рубашку с длинными рукавами (консервативный стиль от Ральфа Лорена), джинсы и спортивные туфли с носками. Чудовище-старшеклассник. В руке у меня был сборник сонетов Шекспира, и я в двадцатый раз перечитывал пятьдесят четвертый сонет. В качестве музыкального фона я выбрал «Времена года» Вивальди.
Стук в дверь мгновенно разрушил эту идиллию. Уилл еще не пришел, поэтому мне придется встать и явить перед Линдой свою уродливо-романтическую внешность. Но еще глупее было заставлять ее ждать. И потому я поспешил к двери, но не распахнул ее, а открыл с медленной торжественностью.
Сейчас, в ярком свете утра, я еще отчетливее видел, как Линди старается не смотреть на меня. Возможных причин было две: либо ее отталкивает моя звериная внешность, либо она считает невежливым глазеть на человека. Я не сомневался, что ее ненависть сменилась жалостью. Но как мне превратить эту жалость в любовь?
— Спасибо, что пришла, — сказал я, жестом приглашая Линду в комнату, но не смея до нее дотронуться. — Я поставил наши стулья у оранжереи.
Я хлопотал так, будто собирался принимать у себя королеву, а не разбирать сонеты Шекспира в обществе рыжей веснушчатой девчонки. В прежней жизни я бы палец о палец не ударил. Тогда я считал: достаточно, если я обратил на девчонку внимание.
Линди остановилась у стеклянных дверей.
— Ой, какая красота! А можно туда выйти?
— Конечно.
Я тут же протянул руку и открыл дверь.
— Прошу. Я еще никому не показывал свою оранжерею. Здесь бывали только Уилл и Магда. Я надеялся...
Я не договорил. Линди вышла в сад. Музыка Вивальди окутывала ее прозрачным покрывалом. Эта часть называлась «Весна». Линди ходила среди цветов под звуки скрипок.
— Как чудесно! Какой аромат! В твоем доме — такая роскошь!
— И в твоем тоже. Ты можешь приходить сюда, когда захочешь.
— Я люблю сады. После школы я часто приходила в Центральный парк, на Земляничные поля. Садилась на скамейку и читала. Час за часом. Я не торопилась возвращаться домой.
— Я бы тоже сейчас с удовольствием там оказался. В Интернете я видел это место.
Раньше я много раз торопливо проходил мимо, не поворачивая головы. Сейчас я жаждал туда попасть, но не мог.
Линди склонилась над керамическим горшком с миниатюрными розами.
— Какая прелесть.
— Наверное, девушки предпочитают маленькие цветки. Мне нравятся ползучие розы. Они всегда тянутся к свету.
— И они тоже красивые.
— А вот этот куст... — Я склонился над кустом, посаженным неделю назад. — Розы этого сорта называются «Маленькая Линди».
— У всех твоих роз есть имена? — Линди не скрывала удивления.
— Не я их называл, — со смехом ответил я. — У садоводов принято давать имена выведенным сортам. И вот этот сорт кто-то назвал «Маленькой Линдой».
— Какие совершенные, какие хрупкие лепестки. Линди потянулась к цветку, и ее рука случайно коснулась моей. Меня словно током ударило.
— На вид хрупкие, но очень сильные, — сказал я, поспешно отводя руку. — Они более стойкие, чем многие сорта чайных роз. Хочешь, я срежу тебе несколько штук? Поставишь у себя.
— Грех срезать такую красоту. Быть может... Она замолчала, гладя пальцами лепестки.
— Что ты хотела сказать?
— Быть может, я снова приду полюбоваться на них.
«Она сказала, что придет полюбоваться на розы! Быть может».
В это время в комнату вошел Уилл.
— Угадайте, кто здесь кроме нас? — спросил я его, словно и не было нашего утреннего разговора. — Линди. Она согласилась заниматься вместе со мной.
— Замечательно, — подыграл он. — Добро пожаловать, Линди. Надеюсь, с твоим появлением процесс учебы оживится. А то заниматься с одним Адрианом как-то скучновато.
— Конечно. Хорошему педагогу нужна хорошая аудитория, — сказал я.
Дальше я услышал то, что и ожидал услышать.
— Сегодня мы поговорим о сонетах Шекспира. Я думал, с какого начать, и выбрал пятьдесят четвертый.
— Линди, ты принесла сборник сонетов? — спросил я.
Она покачала головой.
— Тогда мы подождем, пока ты сходишь за ним. Правда, Уилл? Или воспользуемся одним на двоих.
Она по-прежнему смотрела на оранжерею.
— Конечно, одним на двоих. Зачем тратить время? Свой я принесу завтра.
Она сказала: «Завтра»!
— Хорошо, не будем тратить время.
Я раскрыл сборник на пятьдесят четвертом сонете и подвинул книжку так, чтобы она оказалась ближе к Линде. Я не хотел, чтобы она сочла это поводом сесть с нею рядом. И все-таки нельзя пользоваться одной книгой, сидя порознь. Я подвинулся к Линде. Если я вдруг коснусь ее, это будет выглядеть как случайность.
— Адриан, может, прочтешь нам сонет? — Предложил Уилл.
Он старался мне помочь. Раньше преподаватели всегда хвалили мое чтение. И этот сонет я прочел вслух столько раз, готовясь к сегодняшнему уроку.
— Да, — коротко ответил я и начал читать.

Прекрасное прекрасней во сто крат,
Увенчанное правдой драгоценной.
Мы в нежных розах ценим аромат,
В их пурпуре живущий сокровенно.

Наедине у меня получалось довольно гладко. Сейчас, сидя рядом с Линдой, я запнулся на словах «прекрасней во сто крат». Меня прошиб пот, но я продолжал читать.

Пусть у цветов, где свил гнездо порок,
И стебель, и шипы, и листья те же,
И так же пурпур лепестков глубок,
И тот же венчик, что у розы свежей, —
Они цветут, не радуя сердец,
И вянут, отравляя нам дыханье.
Ay душистых роз иной конец:
Их душу перельют в благоуханье.
Когда погаснет блеск очей твоих,
Вся прелесть правды перельется в стих.

Закончив читать, я сразу же взглянул на Линду. Она смотрела не на меня. Она опять смотрела на розы в оранжерее. На мои розы. Была ли красота роз своеобразной компенсацией моего уродства?
— Адриан! — окликнул меня Уилл.
Похоже, он обращался ко мне во второй, если не в третий раз.
— Извините, я находился под впечатлением сонета, — неуклюже соврал я.
— Тогда, думаю, ты легко ответишь на мой вопрос. Что в этом сонете символизирует роза?
Я столько раз читал пятьдесят четвертый сонет и вроде бы знал ответ. Но мне почему-то расхотелось блистать умом. Пусть это сделает Линди.
— Роза?
Я глуповато улыбнулся и сделал вид, что раздумываю.
— А как ты думаешь, Линди? — спросил Уилл, явно удивившись такому повороту.
— Мне кажется, роза символизирует правду. Аромат розы, о котором пишет Шекспир, это ее внутренняя красота. И аромат порою сохраняется после того, когда роза увядает.
Сам не зная зачем, я вдруг задал Уиллу вопрос, который вполне мог бы задать потом:
— Уилл, я не понял одно место. Шекспир пишет о розе, и вдруг:
«Пусть у цветов, где свил гнездо порок, и стебель, и шипы, и листья те же».
О каких цветах речь?
— Ты бы это понял, если бы не поленился прочесть комментарии к сонетам. Есть такие цветы, их называют «собачьими розами». Внешне они похожи на настоящие розы, но совершенно лишены запаха.
— То есть, если продолжать рассуждение Линды, у них нет внутренней красоты. Они пустышки, не оставляющие после себя ничего. А внутренняя красота вечна, как аромат розы.
Линди одобрительно посмотрела на меня. Значит, я не показался ей тупицей!
— Адриан, тебе ли не знать, что аромат розы не вечен? — спросил Уилл. — Засохшие лепестки довольно скоро перестают пахнуть.
— Однажды мне подарили розу, — сказала Линди. — Я положила ее между книжными страницами. Увы, аромат быстро исчез.
Меня снова бросило в пот. Я очень хорошо знал, о какой розе она говорит.
Утро прошло быстро, и хотя я совсем не готовился к другим предметам, мне удалось не выглядеть перед Линдой совершенным пнем. Но я старался отвечать так, чтобы ее ответы были умнее моих. В общем-то, это оказалось несложно.
В половине первого Уилл прервал занятия и спросил:
— Линди, а как насчет ланча в нашем обществе?
Я был рад, что этот вопрос задал он, а не я. Я затаил дыхание. Думаю, Уилл тоже.
— Что-то вроде школьной столовой? — спросила Линди. — Да, после таких уроков я проголодалась.
Только не думайте, что здесь я пустил это дело на самотек! После утреннего разговора с Уиллом я отправился будить Магду. В отличие от него она не стала ворчать, а сразу спросила, что приготовить. Я попросил ее не делать никаких супов, салатов и вообще никаких блюд, которые трудно брать моими когтистыми руками. Линди не должна видеть, что я ем как зверь. К счастью, Магда оказалась на высоте. Ланч прошел без неприятных случайностей, а потом мы продолжили занятия.
Вечером, лежа в постели, я вспоминал момент, когда ее рука коснулась моей. Неужели я когда-нибудь смогу просто взять ее за руку? И неужели когда-нибудь она сама коснется моей руки? Я изо всех сил пытался это представить, но у меня не хватало фантазии.

Мистер Андерсон: Спасибо, что присоединились к нашему чату. Сегодня мы поговорим о питании превращенных.

Нью-Йоркское Чудовище: Но мне хотелось бы поговорить о другом. У меня появилась девчонка. Мы с нею подружились, и я рассчитываю на большее, чем дружба.

К чату присоединился Медведочеловек.

Лягушан: првт медвд.

Медведочеловек: У меня потрясающая новость! Я — больше не медведь! Я снова стал человеком!

Нью-Йоркское Чудовище: Человеком?

Лягушан: пздрвляю.

Нью-Йоркское Чудовище: Жутко тебе завидую.

Медведочеловек: Это все она, Беляночка (просьба не путать с Белоснежкой!). Когда они поехали в свой загородный дом, Беляночка отправилась со мной в лес. Там она увидела злого карлика, наложившего на меня заклятие, и помогла мне убить его.

Лягушан: ты убл крлика.

Медведочеловек: Злого карлика.

Лягушан: все рвно…

Медведочеловек: Но это не преступление. Когда я его убивал, я еще был медведем.

К чату присоединилась ДеваМолчальница.

ДеваМолчальница: У меня совсем плохие новости.

Лягушан: Мдведочелвек снва челвек!

ДеваМолчальница: Как здорово. Со мной все гораздо хуже.

Нью-Йоркское Чудовище: Что случилось, Молчальница?

ДеваМолчальница: Я думала, у нас с ним все будет хорошо. Он мне говорил, что я напоминаю ему девушку, которая спасла его, когда он тонул (а это и была я). Еще он говорил, что, хотя родители и требуют, чтобы он женился на другой — она из богатой семьи, — он предпочел бы остаться со мной.

Медведочеловек: Так почему же ты называешь это плохой новостью, Молчальница? Уверен, у вас все получится.

Нью-Йоркское Чудовище: Конечно, зачем ему та девчонка?

ДеваМолчальница: Я тоже так думала. Увы… Я подслушала разговор его родителей. Они считают, что она «нормальная», поскольку может говорить. Но самое жуткое… они обманули сына. Они сказали, что это она спасла ему жизнь, когда он тонул. А мне никак не сообщить ему, что его родители лгут.

Мистер Андерсон: Поверь, Молчальница, мне очень тяжело это слышать.

ДеваМолчальница: Я видела, как он целовался с нею. Он от нее не отходит. Обо мне забыл. Я проиграла.

Нью-Йоркское Чудовище: #@*!

Нью-Йоркское Чудовище: Прости за любопытство, Молчальница. А можно как-нибудь с тебя снять заклятие Морской Ведьмы?

ДеваМолчальница: Мои сестры умоляли ее об этом. Отдали ей свои волосы и разные сокровища. Ведьма сказала, что заклятие снять можно только одним-единственным способом. Я должна убить его.

Лягушан: И ты эт сделшь?

Нью-Йоркское Чудовище: Попроси Медведочеловека помочь тебе. Они со своей подружкой прикончили карлика.

Медведочеловек: Не смешно, Чудовище.

Нью-Йоркское Чудовище: Извини, приятель. Сарказм — это все, что у меня остается, когда так, тошно.

ДеваМолчальница: Я тебя понимаю, Чудовище. Вы все были мне хорошими друзьями.

Лягушан: пчему были? Ты не бдешь его убвать?

ДеваМолчальница: Я не могу это сделать, Лягушан. Я не в силах его убить. Ведь так люблю его. Меня предупреждали. Я знала, на что иду.

Нью-Йоркское Чудовище: Иными словами — ТЫ превратишься в морскую пену?

ДеваМолчальница: Ведьма сказала, что если я 300 лет пробуду морской пеной, то вознесусь на небо.

Лягушан: 300 лет! Всго ничго.

Медведочеловек: Лягушан прав. Тебе покажется, что прошло каких-нибудь два дня. Вот увидишь.

ДеваМолчальница: Мне пора. Спасибо за все. Прощайте.

ДеваМолчальница покинула чат.

Нью-Йоркское Чудовище: Bay! He могу поверить.

Лягушан: я тже.

Медведочеловек: Что-то я сегодня не в настроении чатиться.

Мистер Андерсон: Полагаю, нам лучше перенести нашу беседу на другое время.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ПРОШЛА ОСЕНЬ. А ЗА НЕЮ ЗИМА

ГЛАВА 1

В окружающем мире наступила осень. С деревьев падали листья. А за закрытыми окнами нашего дома все оставалось прежним, если не считать нас с Линди. Мы изменились. Мы учились вместе. Она действительно была умна и очень много знала, но и я на ее фоне не выглядел полным тупицей. Вряд ли она меня ненавидела. Мне хотелось так думать. Возможно, я ей даже нравился.
Как-то поздно вечером разразилась гроза. Молнии были похожи на ослепительные полотнища, и за ними почти сразу же следовали сильнейшие раскаты грома. От этого грохота я и проснулся. Мне показалось, что подо мной трясется кровать. Я наспех оделся и поднялся на второй этаж, где ни как не ожидал увидеть Линду.
— Адриан?
Линди сидела на диване, выбрав тот край, что был дальше от окна.
— Я испугалась грома. Он похож на стрельбу.
— Стрельбу! — усмехнулся я.
Может, в том жутком месте, где она жила, стрельба по ночам — не редкость?
— Это всего-навсего гром. Дом у нас крепкий. Ты в безопасности.
Я сообразил, что ляпнул глупость. Какая безопасность, если Линди до сих пор оставалась моей пленницей?
— Я далеко не всегда жила в безопасных местах, — сказала она.
Ее слова подтвердили мои мысли насчет того района.
— Смотрю, ты отсела подальше от окна.
— Думаешь, я пугливая дурочка?
«Только бы мне не спугнуть ее», — подумал я.
— Почему же? Ты, наверное, читала, сколько людей погибает от гроз. Так что это обоснованный страх. Видишь, меня гром тоже разбудил. А чего мы так просто сидим? Я схожу на кухню, приготовлю попкорн, а потом пощелкаем по каналам. Хочешь что-нибудь посмотреть?
— Попкорн — это здорово. Ты можешь сделать две порции? Я очень люблю попкорн.
Я отправился на кухню, похвалив себя за осторожность. Нечего лишний раз пугать Линду своей внешностью, особенно ночью. За эти месяцы мы с Линдой впервые оказались наедине. Рядом с нами все время были то Уилл, то Магда, то они оба. И сейчас мне захотелось, чтобы Линди поверила мне. Убедилась, что я не воспользуюсь ситуацией и не сделаю ей ничего плохого.
На кухне я нашел большой пакет с попкорном. Оставалось только загнать его в микроволновку. Линди пощелкала по каналам и на одном из них нашла старый фильм «Принцесса-невеста».
— Хороший фильм, — сказал я, слушая, как в микроволновке потрескивает попкорн.
— Я его не видела.
— Тебе понравится. Там есть сцены на любой вкус. Я предпочитаю сражение на мечах. Ну а тебе понравится все, что касается принцессы.
Первая порция была готова. Я запустил вторую и вернулся в гостиную.
— Только не считай мои слова... как это называется? Мужским шовинизмом.
— А я не считаю. Ты все равно не поймешь, каково быть девушкой. В общем-то, каждая воображает себя принцессой. Даже если ее реальная жизнь очень далека от этого. И мне нравятся слова в сказках про принцесс: «А потом они жили долго и счастливо».
Фильм этот я видел не один раз и не боялся пропустить начало. Я пошел на кухню, где к тому времени поспела вторая порция попкорна. В моей прежней жизни, когда я приглашал девчонок, Магда готовила попкорн и приносила нам в миске. Я стоял на кухне, раздумывая: сделать то же самое или оставить в пакетах?
— Тебе как больше нравится: когда попкорн в общей миске или в пакетах? — спросил я Линду.
Я даже не знал, где у Магды лежат миски.
— В пакетах вполне нормально, — ответила Линди.
Я принес оба пакета в гостиную. Возможно, Линди не хотела, чтобы наши руки соприкасались, и попросила себе пакет. Я не сердился на нее за это. Спасибо, что выдерживает мое присутствие во время занятий. Я сел на расстоянии фута и тоже стал смотреть кино. Как раз показывали сцену, где пират Уэстли сражался с разбойником Виццини.
— Ты пал жертвой классического заблуждения! — язвительно заявлял с экрана Виццини. — Выступить против сицилийца — значит обречь себя на быструю и неминуемую гибель!
К тому времени, когда Виццини, невзирая на хвастливое заявление, валялся на полу мертвый, я целиком умял свою порцию попкорна. Мне захотелось еще. Похоже, я, как настоящий зверь, постоянно ощущал голод. Интересно, если ко мне вернется человеческий облик, не окажусь ли я толстяком?
— Ты хочешь еще попкорна? — вдруг спросила Линди.
— Не-а. Это ты говорила, что очень его любишь.
— Да. Но ты сделал большую порцию. Давай разделим ее.
— Ладно. — Я пододвинулся ближе.
Линди не вскрикнула и не отодвинулась от меня. Я взял горсточку попкорна, надеясь донести до рта и не рассыпать. В это время гром загрохотал так, что Линди подпрыгнула. Половина оставшегося попкорна просыпалась на пол.
— Ой, извини, — смутилась она.
— Ничего страшного.
Я собрал рассыпанный попкорн в свой опустевший мешочек.
— Остальное замету утром.
— Ничего не могу с собой поделать. Вроде уже не маленькая, а боюсь грома и молнии. В детстве, когда я засыпала, отец куда-нибудь исчезал. Однажды была сильная гроза. Я проснулась, а его нет. Я ужасно испугалась.
— Представляю, каково тебе было. Я тоже просыпался по ночам. Мои родители сердились. Говорили, что мальчики должны быть смелыми, и прочую чепуху. Лишь бы их я оставил в покое... Смотри, тут еще немного есть.
— Спасибо. — Она взяла попкорн. — Мне нравится...
— Что?
— Ничего. Спасибо за попкорн.
Линди сидела так близко, что я слышал ее дыхание. Мне хотелось придвинуться еще ближе, но я не решался. Мы сидели, освещенные мерцающим экраном, и молча смотрели фильм. Только когда он закончился, я увидел, что Линди спит. Гроза стихла. Мне хотелось просто сидеть здесь, охранять ее сон и любоваться ею, как я любовался розами. Но если Линди вдруг проснется, это может показаться ей очень странным. Я и так для нее — странное существо.
Я выключил телевизор. В комнате стало совсем темно. Я поднял Линду на руки, чтобы отнести в ее спальню.
На лестнице она проснулась.
— Что это?
— Ничего особенного. Ты уснула. Я несу тебя в твою спальню. Не волнуйся, я не сделаю тебе ничего плохого. И не уроню тебя. Обещаю. Можешь мне верить.
Я едва чувствовал ее вес. Сильное чудовище.
— Я могу дойти сама, — сказала она.
— Конечно, если ты хочешь. Но мне показалось, ты устала.
— Есть такое.
— Ты мне не веришь?
— Верю. Если бы ты захотел что-то со мной сделать, то уже бы сделал.
— Я не намерен причинять тебе вред, — сказал я.
Значит, все это время ее не оставляла такая мысль? Я невольно содрогнулся.
— Я пока не могу тебе объяснить, зачем ты здесь. Но совсем не для таких целей.
— Понимаю.
Она прижалась к моей груди. Я поднялся на третий этаж. Повернуть дверную ручку, удерживая Линду, было непросто. К счастью, Линди сама открыла дверь.
— Меня еще никто не носил на руках, — сказала она.
— Я почти не ощущаю тяжести. Я очень сильный.
Удивительно, но Линди снова уснула. Как ребенок на руках у взрослого. Она доверяла мне. Я осторожно шел по темной комнате, старясь ни за что не задеть. А ведь для Уилла такая «ночь» длится постоянно. Подойдя к кровати, я опустил Линду и прикрыл ее одеялом. Мне хотелось ее поцеловать. В темноте это было бы проще. Я соскучился по прикосновениям к другому человеку. Со времени прошлогоднего Хеллоуина я никого не брал за руку. Но я не смел воспользоваться сложившейся ситуацией. Если Линди проснется, она мне этого никогда не простит.
— Спокойной ночи, Линди, — сказал я и пошел к двери.
— Спокойной ночи, Адриан, — вдруг услышал я.
— Спокойной ночи, Линди. Спасибо, что посидела со мною. Это было замечательно.
— Замечательно, — повторила она.
Ее кровать скрипнула. Наверное, Линди повернулась на другой бок.
— Знаешь, Адриан, почему-то в темноте твой голос кажется мне знакомым.

ГЛАВА 2

Осень становилась все холоднее и дождливее, но меня это не волновало. Главное — теперь я мог говорить с Линди и не бояться, что мои слова насторожат ее или испугают.
Как-то после занятий Линди вдруг спросила:
— А что у тебя на пятом этаже?
Я прекрасно слышал ее вопрос, но сделал вид, будто о чем-то думаю. На пятом этаже я не бывал со времени появления Линды. Для меня этот этаж был символом безнадежности. Сразу вспомнилось, как я сидел там у окна, читал «Собор Парижской Богоматери» и чувствовал себя не менее одиноким, чем Квазимодо.
— Извини, задумался. Ты, кажется, о чем-то спросила?
— Я спросила про пятый этаж. Ты живешь на первом. На втором — кухня и гостиная. На третьем — мои комнаты. На четвертом живут Уилл и Магда. Но я точно помню: в доме пять этажей. Когда мы подходили к нему, сосчитала.
Пока она говорила, я мысленно подготовился.
— Ничего там особенного нет. Склад старья. Ящики, коробки.
— Ой, как интересно. Можно посмотреть? — спросила она, направляясь к лестнице.
— Ну что интересного может быть в старых коробках? Ничего, кроме пыли. Будешь чихать.
— Пыли я не боюсь. А ты хоть знаешь, что в тех коробках?
Я покачал головой.
— Какой ты нелюбопытный. А вдруг там сокровища?
— Сокровища? В Бруклине?
— Ну, может, не такие, как в сказках. Другие. Старые письма, открытки. Или картины.
— То есть разный хлам.
— Не хочешь, я одна схожу. Я только хотела спросить разрешения.
— Нет уж, пойдем вместе. Мало ли что...
Мне жутко не хотелось заглядывать в мое недавнее прошлое. Даже в животе заурчало, будто я наелся гнилого мяса. Но я пошел. Нельзя было упустить возможность побыть с Линдой наедине.
На пятом этаже Линди уселась на старый диван. На мое место. Мне сразу вспомнилось, сколько времени я провел здесь, в тоске глядя на улицу. Должно быть, и Линди скучала по внешнему миру.
— Как хорошо видно. Тут, оказывается, есть станция метро. Как она называется?
— Не знаю, — соврал я. — Отец привез меня сюда на машине. И вообще, мне быстро надоело смотреть на улицу. Утром люди спешат на работу. Вечером возвращаются. Что тут интересного?
— А тебя... раньше возили в школу на машине? Или ты пешком ходил?
— Пешком. Было недалеко.
— А я ездила на метро. Как все эти люди. Утром в школу, потом обратно.
Я понял: она до сих пор скучает по той жизни. Лучше не раскручивать эту тему.
Линди наклонилась к окну, разглядывая улицу. Ее толстая коса доходила до пояса. Солнечный свет золотил рыжие волосы. Веснушки на белой коже стали еще заметнее. Интересно, ее веснушки появились все разом или постепенно? Глаза у Линды были светло-серые, с белесыми ресницами. Добрые глаза. Но хватит ли этим глазам доброты, чтобы простить мне мой звериный облик?
— А как насчет поиска сокровищ? — спросил я.
— Совсем забыла!
Я чувствовал, что ей хотелось еще смотреть на улицу.
— Знаешь, в окно интереснее смотреть в пять вечера. Люди возвращаются с работы. — Заметив ее удивленный взгляд, я тут же добавил: — Когда мы въехали, я забредал сюда пару раз.
Мы наугад открыли первую коробку. В ней оказались старые книги. Казалось бы, Линду книгами не удивишь. На полках в ее библиотеке их стояли сотни. И тем не менее...
— Надо же, «Маленькая принцесса»! — взволнованно воскликнула Линди. — В пятом классе это была моя самая любимая книжка.
Я взглянул на старую книжку. И чего девчонки любят так охать из-за разных сентиментальных глупостей?
Следующее восклицание Линды было еще громче:
— И «Джейн Эйр»! Чудная книга. Я ее несколько раз перечитывала.
Я сразу вспомнил, как зеркало впервые показало мне Линду Оуэнс. Она сидела в своей обшарпанной комнате и читала «Джейн Эйр».
— У тебя в библиотеке столько книг, — сказал я. — Неужели ты нашла здесь хоть что-то, чего там нет?
— Но книга книге рознь. Ты посмотри на этот том.
Я взял из рук Линды книгу. Она странно пахла — так пахнет в метро. Издание 1943 года. В нем попадались черно-белые иллюстрации на целую страницу. Я раскрыл том на картинке, изображавшей пару, любезничающую под деревом.
— Надо же, картинки в книге для взрослых, — удивился я. — Впервые вижу такое. Круто.
Линди забрала у меня книгу.
— Я люблю этот роман. Люблю сюжет. Знаешь, о чем это? Если двоим суждено быть вместе, они все равно будут вместе, даже если что-то их разделяет. В этом есть своя магия.
Я вспомнил, как мы с Линдой встретились впервые у дверей танцевального зала, как потом я увидел ее в зеркале. И вот она здесь, рядом со мной. Было ли это магией, колдовством Кендры? Или просто везение? В том, что магия действует, я не сомневался. Только не знал, сработает ли она для меня.
— А ты веришь в такую магию в жизни? — спросил я.
Лицо Линды стало серьезным. Мои слова заставили ее задуматься.
— Не знаю, — призналась она.
Я листал старую книгу.
— Мне нравятся картинки.
— Правда, они в точности соответствуют сюжету?
— Я не читал «Джейн Эйр». Думал, такие книги больше нравятся девочкам.
— Ты не шутишь? Ты действительно не читал «Джейн Эйр»?
Я догадывался, что за этим последует.
— Тебе обязательно нужно прочесть этот роман. Пожалуй, «Джейн Эйр» — самая удивительная книга в мире. Это история о любви. Я читала ее всякий раз, когда у нас выключали свет. Ее здорово читать при свечах.
— Выключали свет? У вас плохие электрические сети? Не помню, чтобы у нас его когда-нибудь выключали.
— Насчет сетей не знаю. А свет отключали по одной простой причине: отец не оплачивал счета.
«Он оставлял дочь без света, но о собственных нуждах не забывал», — подумал я.
Наши отцы были очень похожи: один — наркоман, другой — работоголик. Разница лишь в том, что первый вид зависимости общество осуждало, а второй — одобряло и считало добродетелью.
— Я возьму эту книгу с собой, — сказал я Линде. Сегодня же начну читать.
Мы открыли другую коробку. Тут лежали альбомы с газетными и журнальными вырезками, и все они были посвящены актрисе по имени Ида Данливи. Кроме вырезок мы нашли старые театральные афиши. Ида Данливи в роли Порции в шекспировском «Венецианском купце». Ида Данливи в «Школе злословия».
Здесь были и рецензии на спектакли с ее участием.
Послушай, что о ней писали, — сказала Линди.
«Ида Данливи — восходящая звезда сцены, которой суждено стать одной из великих актрис нашего времени».
— Я о такой даже не слышал, — признался я, глядя на вырезку из газеты 1924 года.
Смотри. А она была красивая. Линди показала мне другую вырезку — фотографию темноволосой женщины в старомодном платье.
В следующем альбоме были собраны вырезки, посвященные свадьбе Иды Данливи.
«Актриса Ида Данливи выходит замуж за преуспевающего банкира Стэнфорда Уильямса».
Сообщения о премьерах и сценических успехах сменились заметками о рождении детей. В 1927 году родился Юджин Данливи-Уильямс, а двумя годами позже — Уилбур Стэнфорд Уильяме. Газеты подробно, в старомодной манере (мне она показалась чересчур восторженной и слащавой) описывали прелестных малышей. В альбом даже были вклеены локоны детских волос.
Тон вырезки из газеты 1930 года был уже совсем другим: «Банкир Стэнфорд Уильяме покончил с собой».
— Он выпрыгнул из окна небоскреба, — сказала Линди, пробежав глазами заметку. — Бедняжка Ида.
— В двадцать девятом началась Великая депрессия. Многие разорились. Прокатилась волна самоубийств, — сказал я, вспомнив какую-то телепередачу.
— Неужели эта семья жила здесь? — спросила Линди, водя пальцем по пожелтевшей газетной бумаге.
— Может, не они, а их дети или внуки.
— Грустно, — вздохнула Линди. — Теперь понятно, почему мы ничего не знаем об Иде Данливи.
Она стала листать альбом дальше. Еще пара заметок о разорении Стэнфорда, фото двух малышей (на вид им было три или четыре года) и... пустые страницы.
Под коробкой с вырезками была другая. Открыв ее, Линди обнаружила мягкую упаковочную бумагу. Бумага была настолько ветхая, что рассыпалась от первого прикосновения. На дне коробки лежало атласное платье желтовато-зеленого цвета.
— Смотри! — воскликнула Линди. — Да это же платье Иды! Она в нем сфотографирована.
Линди осторожно развернула старое платье и принялась разглядывать.
— Не хочешь примерить? — в шутку спросил я.
— Вряд ли оно мне подойдет, — отмахнулась Линди.
Тем не менее она продолжала рассматривать платье с пожелтевшим кружевным воротником. Он был расшит бисером. Кое-где нити порвались, но в остальном время пощадило этот наряд.
— И все-таки примерь его! Если стесняешься меня, спустись вниз.
— Боюсь, оно будет на мне висеть.
Тем не менее Линди взяла платье и понесла вниз.
Я раскрыл пыльный чемодан, рассчитывая обнаружить там что-нибудь оригинальное и тоже нарядиться к возвращению Линды. В шляпной картонке лежал цилиндр. Я примерил его, но он не держался на моей звериной голове. Я зашвырнул цилиндр за диван. В чемодане нашлись перчатки и старомодный шарф. Кому они принадлежали? Если Стэнфорду, у него были крупные руки. Перчатки налезли и на мои, хотя не без труда. Больше в чемодане ничего не было. Тогда я открыл стоящий рядом сундук. Вот они — «сокровища», о которых говорила Линди. Старый граммофон и пластинки. Я уже собирался вытащить граммофон, когда Линди вернулась.
Я оказался прав: платье сидело так, будто его шили специально для нее. Я привык видеть Линду в свитере и джинсах и считал, что фигура у нее самая заурядная. Но старый желтовато-зеленый атлас подчеркивал удивительно женственные очертания ее тела. Я смотрел на нее и не мог оторваться. Цвет ее глаз тоже изменился: из светло-серых они стали зелеными, под цвет платья. Может, я слишком давно не видел девушек, но Линди выглядела неотразимо. Неужели за месяцы, прошедшие с того злополучного вечера, она так сильно изменилась (но в отличие от меня в лучшую сторону)? Или она и тогда была красивой, но я этого не заметил?
— Распусти волосы, — выпалил я и лишь потом подумал, что такая просьба может ее испугать.
Линди капризно наморщила лоб, но согласилась. По ее плечам заструился огненный водопад.
— До чего же ты красивая, Линди, — прошептал я.
Она засмеялась.
— Ты считаешь меня красивой только потому... Она осеклась.
— Потому что я сам уродлив? — закончил я за нее.
— Я не это хотела сказать, — возразила Линди, но покраснела.
— Не бойся, меня это не задевает. Я же знаю, как выгляжу. На что же обижаться?
— Ты меня не дослушал. Я хотела сказать: ты считаешь меня красивой, поскольку не видишь других девчонок. По-настоящему красивых.
— И все равно ты красивая.
Я представил, как здорово было бы коснуться ее, провести рукой по гладкому атласу, ощущая под ним ее тепло... И тут же себя одернул. Нельзя потакать таким мыслям. Я должен держать себя в руках. Если она почувствует, как сильно я ее хочу, наши отношения, с таким трудом построенные, развалятся и их уже не восстановишь. Я подал Линде зеркало — ведьмино зеркало. Она разглядывала свое отражение, а я тайком наблюдал за ней. Наверное, она не привыкла ходить с распущенным волосами. Я заметил, что Линди подкрасила губы помадой вишневого оттенка и чуть подрумянила щеки. Раньше я никогда не видел у нее на лице косметику. Однако я тут же охладил свой пыл: она просто «вошла в образ» и все это — дополнение к старому платью.
Пока ты ходила, я раскопал старый граммофон с пластинками. Сейчас посмотрим, работает ли.
— Настоящий? Здорово! — захлопала в ладоши Линди.
Мы вытащили граммофон из сундука, приладили потускневшую трубу. Я наугад выбрал пластинку. У меня были виниловые пластинки, но эта была вдвое толще и меньше по размеру. На этикетке значилось: «Голубой Дунай».
Я покрутил пыльную ручку, щелкнул рычажком. Диск сделал несколько оборотов и замер. Я его снова толкнул — тот же результат. Наверное, старый пружинный механизм требовал чистки и смазки, но музыки мы так и не дождались.
Линду это немного опечалило. Потом она улыбнулась и сказала:
— Наверное, это к лучшему. Я все равно не умею танцевать вальс.
— Я умею. Мой...
Я вовремя прикусил язык и не сказал, что в одиннадцать лет ходил на уроки танцев. Мать моего дружка Трея возила нас в какой-то загородный клуб.
— Ты чего замолчал?
— Я хотел сказать, мой отец делал передачу с одним преподавателем танцев. Уроки танцев по телевидению. Мне было интересно. Я смотрел и, в общем-то, научился. Могу показать. Это легко.
— Тебе легко.
— И тебе тоже.
Я достал из чемодана шарф и перчатки. Перчатки оказались как нельзя кстати — мне не хотелось вызывать у Линды отвращение, дотрагиваясь до нее своими когтями. Надев перчатки, я протянул ей руку.
— Позволь пригласить тебя на танец.
— И что я должна делать?
— Взять мою руку.
И она взяла мою руку. Это было так неожиданно, что я застыл на месте.
— А другую руку куда? — спросила Линди.
— Положи ее мне на плечо. А теперь...
Я обнял Линду за талию и повернул голову к окну, чтобы не слишком пугать ее своим видом.
— Теперь в точности повторяй мои движения.
Я стал показывать ей самые простые движения вальса.
— Вперед. Теперь в сторону. А теперь приближайся ко мне.
Линди старательно подражала мне, но у нее не получалось.
— Попробуем еще раз.
Я притянул ее ближе, чем следовало бы, и почувствовал, как ее нога коснулась моей. У меня напрягся каждый мускул. Сердце бешено застучало. Я надеялся, что Линди этого не заметит. Я терпеливо показывал ей, как надо двигаться, и через некоторое время у нее стало получаться.
— Но у нас нет музыки, — сказала она.
— Сейчас будет.
Я стал напевать мелодию «Голубого Дуная». Мы кружились по полу, старательно огибая коробки. Когда танцуешь вальс, обязательно касаешься друг друга. Мне эти прикосновения были очень дороги. Линди не только подкрасила губы и подрумянила щеки. Она слегка надушилась. Я вдыхал запах ее духов, и у меня кружилась голова. Но я продолжал напевать знаменитый вальс. Вспомнив, что говорили нам на уроках танцев, я старался двигаться по кругу. К сожалению, я помнил далеко не всю мелодию, и через какое-то время танец окончился.
— Вы танцевали божественно, дорогая Ида, — сказал я, подражая героям старых фильмов. — По сравнению с вами я чувствую себя деревенщиной.
Линди весело захихикала. Она отпустила мою руку, но стояла рядом.
— Я впервые вижу такого, как ты, Адриан.
— Да уж.
— Я не то хотела сказать. У меня еще не было такого друга, как ты.
Друг. Она назвала меня другом. Что ж, это лучше, чем прежние слова «похититель» и «тюремщик». Но мне этого было недостаточно. Мне хотелось большего. Думаете, меня не угнетало, что мы с ней до сих пор не поцеловались и она не захотела меня по единственной причине — из-за моего уродства? Угнетало, и еще как. Будь я понастойчивее, Линди не обратила бы внимания на мою внешность и увидела бы меня настоящего.
А если нет?
«Меня настоящего». Я сам не понимал, что это такое. За эти месяцы я изменился, и не только внешне.
— Раньше я ненавидела тебя за то, что ты насильно удерживаешь меня здесь, — сказала она.
— Знаю. И причина, Линди, не только в сделке с твоим отцом. Я устал от одиночества. А это единственный...
— Думаешь, я не понимаю?
Если честно, мне было мало ее понимания. Мысленно я представлял, как говорю Линде, что она свободна и может идти куда пожелает, а она отвечает:
«Нет, я останусь. И не потому, что ты меня принуждаешь. Не из жалости к тебе, а потому что хочу быть рядом с тобой».
Но я знал, что ничего подобного не скажу и не услышу. Но почему она больше не требовала отпустить ее на свободу? Не хотела возвращаться в прежнюю жизнь? Может быть, она была счастлива? Я не осмеливался надеяться. Тогда зачем она надушилась? Ведь об этом я не просил. Я думал, что эти стороны женской жизни ее не интересуют. А вдруг?..
— Адриан, почему ты... такой?
— Какой?
— Не обращай внимания. — Она отвернулась. — Извини.
Но я прекрасно понял, о чем она не решилась спросить.
— За время, что ты здесь, я ничуть не изменился. Скажи: я настолько ужасен, что тебе противно на меня смотреть?
Она ничего не ответила и не смотрела на меня. Мы оба затаили дыхание. Все, что я успел вы строить, казалось безнадежно разрушенным.
— Нет, — наконец сказала Линди.
Мы оба вздохнули.
— Мне не важно, как ты выглядишь. Я привыкла к твоему облику. Ты очень добр ко мне, Адриан.
— Я твой друг, Линди.
Мы почти до вечера просидели на пятом этаже, забыв про учебу.
— Я попрошу Уилла завтра начать попозже, — сказал я Линде.
Перед тем как уйти с пятого этажа, Линди сбегала переодеться и убрала зеленое платье обратно в коробку. Но поздно вечером я тихонечко поднялся наверх, вытащил платье и унес к себе. Я положил его под подушку. Оно хранило слабый запах духов Линды. Однако для моего животного обоняния запах был достаточно сильным и напоминал о тех часах наверху. Я спал, положив платье рядом. Мне снилось, что я держу Линду в объятиях и чувствую ее желание. Это был только coн. Наяву она назвала меня другом.
Тем не менее к завтраку Линди вышла с распущенными и тщательно расчесанными волосами. От нее пахло духами.
Во мне затеплилась надежда.

ГЛАВА 3

Комнаты Линды находились в двух этажах над моими. Она была совсем близко, в одном доме со мной, и сейчас спала. Одна. Мне эти мысли отбивали сон. Я почти физически чувствовал ее тело, и ощущал, как она переворачивается во сне, шурша простынями. Мне хотелось рассмотреть каждую золотистую веснушку на ее коже. Линди спала, а мне было не до сна. Я сбрасывал одеяло, сминал горячие простыни, мокрые от пота, от которого зудела моя поросшая шерстью кожа. Я мучительно желал Линду. Я представлял, что мы лежим вместе. Засыпая, я думал о ней и с этой же мыслью я просыпался, представляя вместо сбитых в комок промокших простыней ее. Я жаждал оказаться в ее объятиях, жаждал, чтобы наши тела сплелись. И не мог забыть тот день, когда Линди примеривала старое платье и я увидел ее изящную женственную фигуру. Я чувствовал, что она была бы очень нежна со мной.

— Жаль, что мы с тобой не можем вместе ходить в школу, — сказала Линди.
Сегодняшние занятия окончились, и Уилл пошел к себе.
— В какую школу? — не сразу понял я.
— В мою. Ту, где я раньше училась.
Значит, ей по-прежнему хочется вырваться отсюда? Новым было то, что она не мечтала по возвращении в свой мир забыть меня, как кошмарный сон.
— Думаешь, мне бы там понравилось? — небрежным тоном спросил я, открывая ставни.
В комнату хлынуло предвечернее солнце, позолотившее волосы Линды. Мне очень хотелось зарыться в эти волосы, но я не смел даже прикоснуться к ним.
Мой вопрос заставил ее задуматься.
— Наверное, нет. Туда ходили высокомерные детишки из богатых семей. Я была белой вороной. Они презирали тех, кто учился за счет субсидий.
Знала бы она, что когда-то и я презирал тех, чьи родители не в состоянии оплачивать учебу в Таттл!
— А что бы сказали твои друзья, увидев чудовище вроде меня?
— У меня там не было друзей, — улыбнулась Линди. — Насчет самих ребят не знаю. А вот члены родительского комитета встретили бы тебя в штыки.
Я рассмеялся.
Я даже знал, кого она имеет в виду. По причине своей вечной занятости мой отец в родительский комитет не входил. Но были родители (вроде мамаши Трея), ходившие на все собрания и вечно брюзжавшие, недовольные то преподавателями, то программой обучения, то еще чем-то. Они бы встретили меня в штыки.
— Наверное, подняли бы жуткий вой, — сказал я, помогая Линде собирать книги. — «Я не желаю, чтобы мой ребенок учился в одном классе с такими чудовищами!» Или: «Я плачу вам достаточно денег, и вы не имеете права принимать в школу разный сброд!» Так бы они сказали?
— Вот-вот, — засмеялась Линди.
Она сложила книги аккуратной стопкой, и мы пошли в оранжерею. Это стало нашей ежедневной привычкой. После лекций Уилла (его уроки правильнее было называть именно так) у нас был ланч. Потом мы что-нибудь читали и обсуждали прочитанное — своеобразное домашнее задание для учеников, не покидавших дома. Затем Уилл шел к себе отдыхать, а мы с Линдой отправлялись в оранжерею, где она помогала мне возиться с розами.
— Теперь здесь не так жарко. Можно было бы перенести наши занятия сюда, — предложил я.
— Я бы с удовольствием.
— Тебе нужны цветы в комнаты?
Этот вопрос я задавал Линде ежедневно. Если розы в ее комнатах увядали, мы тут же заменяли их свежими. То был единственный подарок, который я мог предложить Линде и который она соглашалась принимать. Я предлагал и другие, но она всегда отвечала «нет».
— Я хочу вот эти, — сказала Линди. — А тебе не жалко их срезать?
— И да и нет. На кусте розы живут дольше. За то я счастлив, что они порадуют тебя. Так здорово, когда есть кому дарить розы.
Она улыбнулась. Мы стояли возле куста с белыми чайными розами.
— Я знаю, каково быть одной. Я была одинока всю жизнь, пока...
Она вдруг замолчала.
— Пока что?
— Ничего. Прости. Залюбовалась розами и забыла, что хотела сказать.
Я улыбнулся.
— Потом вспомнишь. Какую розу срезать тебе сегодня? В прошлый раз у тебя была красная, но красные вянут быстрее других.
Линди наклонилась к белой розе, проведя пальцами по лепесткам.
— А знаешь, в той школе я вдруг по уши влюбилась в одного парня.
— Серьезно? — с деланной небрежностью спросил я, хотя эти слова подействовали на меня, как удар молотка по затылку.
Наверное, я знал его.
— И как выглядел... твой избранник? — спросил я.
— Потрясающе, — со смехом ответила Линди. Как с обложки журнала. Красивый, все стремились с ним дружить. Я считала, что он еще и умный, но, скорее всего, мне просто хотелось этого. Сама удивлялась: как я могла влюбиться в красивую внешность, не зная, что у человека внутри? Ты-то меня понимаешь.
Я отвернулся. Не мог смотреть на свою когтистую лапу возле роз. На фоне этих идеальных цветов и воспоминаний Линды о красавце я еще сильнее чувствовал собственное уродство.
— Странное дело, — продолжала она. — Люди обращают столько внимания на внешность. А когда привыкнешь к человеку, тебе уже неважно, как он выглядит. Кто-то красив, кто-то не слишком. Не это главное.
— Ты так думаешь? — спросил я, представляя, как здорово было бы погладить когтистым пальцем завиток ее уха и вдохнуть удивительный запах этих рыжих волос. — Кстати, а как звали того парня?
— Кайл. Кайл Кингсбери. Тебе эта фамилия ничего не говорит? Его отец — ведущий новостей, телезвезда. Я иногда смотрю его выпуски и вспоминаю Кайла. Они очень похожи.
Мне захотелось закрыть лицо руками. Я боялся выдать свои чувства.
— Значит, ты влюбилась в этого Кайла из-за красоты, богатого отца и громкой фамилии?
— Ну, не только поэтому, — смущенно хихикнув ответила Линди. — Он казался мне уверенным и смелым, а во мне не было ни уверенности, ни смелости. Он говорил то, что думал. Кайл вряд ли знал о моем существовании. Только один раз... и то как-то глупо получилось.
— Все-таки расскажи, — попросил я, прекрасно зная, какую историю услышу от нее.
— У нас устраивали бал. Я стояла у входа и проверяла билеты. Я терпеть не могла так глупо тратить время. Но когда за твое обучение платят не родители, отказываться не принято. Словом, самое место для такой нищей дурочки, как я. В тот вечер я не особо возражала. Мне хотелось увидеть Кайла. Он пришел туда со своей подружкой Слоан Хаген. Таких злых и капризных девчонок, как она, еще поискать. Кайл купил ей к платью восхитительную белую розу, похожую на эти. Линди снова провела пальцем по лепесткам. А Слоан устроила ему скандал. Она, видите ли, хотела орхидею, и как он посмел не выполнить ее желание? Сейчас я уже не помню всех ее глупых претензий. Я тогда подумала: если бы такой парень, как Кайл Кингсбери, подарил мне розу, я была бы на седьмом небе. И представляешь: как только я об этом подумала, он вдруг подошел ко мне и протянул розу!
— В самом деле? — спросил я, ощущая комок в горле.
Она кивнула.
— Казалось бы, ничего особенного, и роза куплена не для меня. Но мне никто и никогда не подарил ни одного цветка. Я любовалась ею, забыв обо всем на свете. Потом бережно везла ее в метро. Дома я поставила розу в баночку с водой, чтобы продлить ей жизнь. А как она пахла! Потом, она все-таки увяла, я положила ее между страницами книги, чтобы засушить и сохранить.
— И ты до сих пор хранишь ту розу?
— Да. В книге, которую привезла с собой. После бала в понедельник, я хотела разыскать Кайла и еще раз поблагодарить его за подарок, но он в школу не пришел. Потом я узнала, что он заболел и до конца учебного года его не будет. А осенью мне сказали, что теперь Кайл учится в каком-то загородном интернате. Больше я его не видела.
Вид у Линды был совсем грустный.
А если бы Кендра не наложила на меня заклятие? Представляю, как бы я посмеялся над Линдой, подойди она ко мне в понедельник с благодарностью за помятую розу. Я бы расхохотался ей в лицо, а Слоан и мои дружки постарались бы сделать из нее посмешище. Впервые я обрадовался, что в тот понедельник никуда не пошел. Кендра уберегла девочку от моих издевательских насмешек.
— Здесь все розы — твои. Выбирай сколько захочешь.
— Мне нравятся только те, которые даришь ты, Адриан.
— Ты серьезно?
Она кивнула.
— Мне никогда не дарили ничего красивого, теперь — почти каждый день цветы. Мне грустно видеть, как розы вянут. Желтые самые стойкие, но и их жизнь коротка.
— Я тоже хотел любоваться розами постоянно, потому и построил оранжерею. Скоро выпадет снег, а внутри всегда будет лето.
— Но я и зиму люблю. Рождество уже близко. Я так давно не брала в руки снег...
— Прости, Линди. К сожалению, я не могу дать тебе все, что ты хочешь.
Я старался изо всех сил. Я пытался скрасить ее затворническую жизнь, принося ей розы и читая стихи. Тому Кайлу Кингсбери не потребовалось бы никаких усилий, чтобы осчастливить эту девушку. Затворничество рядом с ним показалось бы ей раем. И сейчас, запертая в одном доме со мной, она думает о нем. Но даже если бы я вернул свой прежний облик, я бы не смог жить вчерашней жизнью и делать то, что делал раньше. Я бы не смог больше жить, как мой отец, для которого красивая внешность и деньги превыше всего. Наверное, я был бы несчастлив и не знал почему.
Если бы я не превратился в чудовище, я бы не узнал многих сторон жизни, на какие раньше и внимания обращать не желал. За эти месяцы я многое узнал и многое понял. И даже если мне суждено навсегда остаться чудовищем, это лучше, чем моя прежняя жизнь.
Я достал из кармана секатор, выбрал самую красивую белую розу, срезал ее и подал Линде. Мне хотелось отдать этой девчонке все. Даже ее свободу.
«Я люблю тебя, Линди».
Я не осмелился произнести это вслух. Нет, я не боялся, что она рассмеется мне в лицо. Линди была слишком добра, чтобы позволить себе такое. Я боялся другого: не услышать тех же слов в ответ, что было куда страшнее.

— Она никогда меня не полюбит, — сказал я Уиллу.
— С чего ты решил? По-моему, ваши отношения прекрасно развиваются. Заниматься с вами — одно удовольствие. Я ощущаю, что между вами возникла «химия». Раньше говорили — флюиды.
— Уилл, не надо меня успокаивать. Я ей не нужен. Она хочет видеть рядом с собой нормального парня, который поведет ее гулять по снегу. С которым она может спокойно выйти из дома. А кто я? Чудовище. Со мной никуда не выйдешь. Линде нужен человек.
Уилл потрепал загривок Пилота и что-то ему шепнул. Пес подошел ко мне.
— Адриан, уверяю тебя: ты в большей степени человек, чем большинство людей. Ты здорово изменился.
— Но этого недостаточно. У меня звериный облик. Если я куда-нибудь выйду, люди завопят от страха. Внешность для многих важнее внутреннего мира. Такова печальная реальность.
— В моем мире реальность другая.
Я погладил Пилота.
— Мне нравится ваш мир, Уилл, но его население невелико. Думаю, мне нужно предоставить Линде свободу.
— Ты уверен, что именно этого она хочет?
— Я уверен, что она никогда меня не полюбит, и...
— И что?
— Знаете, каково находиться рядом с девушкой, когда хочешь ее обнять, но не смеешь даже коснуться? Если она не полюбит меня, я хотя бы избавлю себя от этих мук.
Уилл вздохнул.
— И когда ты скажешь ей об этом?
— Не знаю.

Мне было больно произносить эти слова. Каждое из них рвало мне горло. Я понимал: если я расстанусь с Линдой, то, скорее всего, насовсем. Было бы нечестно просить ее иногда навещать меня. Возможно, она бы согласилась. Из жалости. Но для меня ее визиты будут напоминанием о том, что когда-то мы жили под одной крышей и я не сумел завоевать ее любовь.
— Наверное, скоро, — добавил я и тоже вздохнул.
— Я больше не собираюсь удерживать Линду, — сказал я отражению Кендры в зеркале.
— Что? Ты спятил?
— Нет. Но я хочу позволить ей уйти.
— Зачем?
— Яне имею права держать ее в плену. Она ни в чем передо мной не провинилась. Она не должна и дальше мучиться из-за своего никчемного отца. Пусть живет так, как хочет, делает, что ей нравится. Пусть гуляет по этому дурацкому снегу, ей нужна зима.
В комнате одной знакомой девчонки я видел плакат с изображением бабочки. Внизу было написано: «ЕСЛИ ТЫ УМЕЕШЬ ЛЮБИТЬ — ОТПУСТИ ЕЕ».
Я не сказал Кендре, что вся затея с «осчастливливанием» Линды виделась мне теперь совершенно дурацкой.
— Ей нужен снег? — спросила Кендра. — Разбери оранжерею, и сад быстро покроется снегом.
— Линде нужен не только снег. Она скучает по жизни во внешнем мире.
— Кайл, от этого зависит твоя дальнейшая жизнь. Это более важно, чем...
— Я Адриан. И для меня самое важное — то, чего хочет Линди.
Кендра задумалась.
— Но в таком случае ты никогда не снимешь заклятие.
— Знаю. В общем-то, я и не пытался его снять.

Перед обедом я принял душ и расчесал волосы. Точнее, шерсть. Я слышал, как Магда меня зовет, но медлил. Есть мне не хотелось. Выходить к обеду тоже не хотелось, поскольку ему суждено было стать нашим последним совместным обедом. Я надеялся, что Линди согласится переночевать и уедет только утром, а еще лучше — через несколько дней. Это время ей понадобится на сборы, чтобы упаковать книги, одежду и прочие вещи. А вдруг ей ничего моего не нужно и она уйдет со своим стареньким чемоданом? Это еще тяжелее. Книги и вещи будут напоминать о ней, словно она умерла.
На самом деле в глубине души у меня теплилась сумасшедшая надежда. Я очень, очень надеялся, что Линди скажет:
— Адриан, я не могла и думать о том, чтобы покинуть тебя. Я тебя так люблю. И я так тронута твоим бескорыстием и великодушием, что мне хочется тебя поцеловать.
Мы поцелуемся, проклятие будет снято, и ей уже не понадобится никуда уходить. Она навсегда останется со мной. Мне очень хотелось навсегда остаться вместе с ней.
Но мечтать можно сколько угодно. А надежды чаще всего не сбываются.
— Адриан! — Магда стучала мне в дверь. Я опаздывал на целых пять минут.
— Входи.
Она не вошла, а влетела.
— Адриан, у меня появилась идея.
Я попытался улыбнуться.
— Нам незачем отпускать мисс Линди! Я думала о том, как сделать ее жизнь более свободной и дать ей то, чего она хочет.
— Я не могу выйти с нею во внешний мир, — сказал я, вспомнив, чем кончился для меня прошлый Хеллоуин. — Это невозможно.
— Здесь — да, невозможно. Но послушайте меня. Я придумала способ.
— Нет, Магда. Нет никаких способов.
— Вы любите ее или нет?
— Да. Но это безнадежная любовь.
— А ведь девочка тоже нуждается в любви. Я по ней вижу. Прежде чем возражать, выслушайте, что я придумала.

ГЛАВА 4

Через пару дней я проснулся очень рано, в четыре утра. Я ждал внизу, пока Магда разбудит Линду. Улица была пуста. «Город, который никогда не спит», спал (во всяком случае, в нашей части Бруклина).
Ночью прошел небольшой снег. Тротуары остались безупречно белыми, их еще не истоптало множество ног. Даже мусороуборочные машины еще не начали свой трудовой день.
— Куда мы поедем? — зевая, спросила Линди.
— Ты мне веришь?
Я затаил дыхание, ожидая ее ответа. У нее были все основания мне не верить. Кто я? Похититель. Человек, удерживающий ее в плену. Но сейчас я скорее согласился бы умереть, чем повредить хотя бы волосок на ее голове. Я надеялся, что за пять месяцев жизни под одной крышей со мной она в этом убедилась.
— Верю, — наконец ответила Линди, не меньше моего удивленная переменой в привычном распорядке нашей жизни.
— Мы поедем в одно потрясающее место. Думаю, тебе там понравится.
— Мне собрать вещи?
— Я собрал все, что тебе понадобится.
Подошел Уилл. Мы все вышли через калитку в заборе, над которой была укреплена камера слежения. Я держал Линду за руку. Именно держал, а не удерживал. Она больше не была узницей. Если бы сейчас она бросилась бежать, я бы не стал ее догонять.
Но она не бросилась бежать. В глубине сердца я надеялся, что она не хотела расставаться со мной. А может быть, она просто не знала, что я не стану ее удерживать. Так мы дошли до ожидавшего нас лимузина.
С машиной мне помог отец. И не только с машиной. После разговора с Магдой я позвонил отцу на работу.
Нас не сразу соединили, но в конце концов, я услышал его голос. Вероятно, отец был не один и потому выбрал интонацию «отцовская забота».
— Кайл, мне через считанные минуты выходить в эфир.
Была четверть шестого вечера.
— Я не отниму у тебя много времени. Мне нужна помощь. Ты задолжал мне.
— Я? Тебе?
— Да, ты не ослышался. Я больше года прожил затворником в Бруклине и ни разу тебе не пожаловался. Не связался ни с одним из конкурирующих каналов и не рассказал им захватывающую историю о сыне Роба Кингсбери, превратившегося в чудовище. Согласись, не так уж мало.
— И чего ты хочешь от меня, Кайл?
Я вкратце объяснил.
— Так ты живешь с какой-то девочкой? — спросил он, выслушав меня.
— Под одной крышей, но не так, как ты подумал.
— Ты хоть имеешь понятие об ответственности, которую на себя взял?
«Папочка, с тех пор как ты сплавил меня с глаз долой и оставил на попечении домработницы, ты лишился права вмешиваться в мое поведение».
Конечно, я ему этого не сказал. Глупо злить человека, а потом просить у него помощи.
— Можешь не волноваться. За все время не сделал ей ничего плохого. Я же знаю, ты не меньше моего желаешь, чтобы заклятие было снято.
Эту фразу я заимствовал у Уилла, поскольку не отличался особой дипломатичностью. Спасибо, Уилл!
— Сейчас мне очень нужна твоя помощь, — продолжал я. — Чем раньше я избавлюсь от заклятия, тем меньше шансов, что кто-то пронюхает обо всем, что со мной случилось.
Я говорил понятным отцу языком, повторяя его мысли.
— Ладно, я подумаю, чем тебе помочь, — сказал отец. — А сейчас мне пора. Через минуту выход и эфир.
Отец и на этот раз сдержал обещание. Он позаботился о месте, машине и о многом другом... кроме моих роз. Я сам нашел человека, чтобы следить за оранжереей, пока меня не будет дома. Все эти хлопоты остались позади. Я смотрел на дремлющую Линду. Машина ехала по Бруклинскому мосту. Я чувствовал себя так, словно на краю пропасти мне бросили спасительную веревку. Я получил еще один шанс, но если я потерплю неудачу, то упаду в эту самую пропасть.
Линди уснула, а я не мог. Я смотрел на поток встречных машин. Люди ехали в Нью-Йорк на работу, а мы удалялись от мерцающих городских огней. Нельзя сказать, чтобы сильно похолодало.
К полудню выпавший снег превратится в скользкое месиво. Но на Рождество ожидались морозы и снегопад. Скорей бы!
Магда и Уилл спали на заднем сиденье. Пилот лежал рядом. Увидев пса, водитель поморщился.
— Мне про собаку не говорили.
— Это собака-поводырь. Очень воспитанный пес, — объяснил ему Уилл.
— Вы уверены, что он не сделает лужу на сиденье?
Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Я снова оделся как бедуин. Но сейчас, когда от водителя нас отгораживала непрозрачная стенка, я снял свою маскировку и осторожно провел рукой по волосам Линды.
— Ты все-таки скажешь мне, куда мы едем? — Спросила она, когда лимузин вынырнул из Голландского туннеля.
— Я и не знал, что ты проснулась, — сказал я, поспешно убирая руку.
— Так приятно спать, когда укачивает.
«Знает ли она, что я ее люблю?»
— А ты видела настоящий восход?
Сзади, над зубчатой линией небоскребов Манхэттена, небо прочертили розовые полосы — вестницы скорого восхода солнца.
— Как красиво, — прошептала Линди. — Мы уезжаем из города?
— Да.
«Да, любовь моя».
— Я никогда не покидала Нью-Йорка. Можешь поверить?
— Вполне. Как-то мне попалась книжка о людях, которые десятки лет не покидали Манхэттен.
Линди не стала спрашивать, куда мы едем. Она опустила голову на подушку, прихваченную мною из дома, и опять заснула. Мы медленно ехали на север. Линди, по-моему, совсем не испытывала желания выпрыгнуть из машины. Когда мы подъехали к мосту Джорджа Вашингтона, я тоже заснул.
Проснулся я около девяти утра. Вдали виднелись заснеженные вершины гор. Линди жадно глядела в окно.
— На завтрак останавливаться нигде не будем, — сказал я ей. — Поедим в машине. Магда обо всем позаботилась.
Линди покачала головой.
— Посмотри, какие холмы. Как в фильме «Звуки музыки».
— Это не холмы, а горы. Скоро мы к ним подъедем.
— Правда? Слушай, мы все еще в Штатах?
Я засмеялся.
— Мы все еще на территории штата Нью-Йорк. Я решил показать тебе настоящий снег, а не серое городское месиво. Там, куда мы едем, можно гулять по снегу и даже валяться в нем.
Линди молча глядела в окно. По обеим сторонам дороги встречались фермерские дома. В одном месте нам попалось несколько пятнистых коров и лошадь.
— В этих домах живут люди? — спросила Линди.
— Конечно.
— Какие они счастливые. Тут есть где погулять.
Мне опять стало стыдно за то, что я обрек Линду на затворническую жизнь. Но я торопился все исправить.
— Мы тоже будем гулять. Тебе понравится, Линди.
Еще через час мы свернули с шоссе и остановились возле красивого дома, окруженного заснеженными соснами.
— Вот и приехали, — сказал я.
— Это что?
— Это дом, где мы будем жить.
Линди широко раскрытыми глазами смотрела на занесенную снегом крышу и красные ставни. С другой стороны к дому примыкал холм, за которым виднелось замерзшее озеро.
— Это твой дом? — спросила она. — Весь?
— На самом деле не мой, а моего отца. В детстве мы приезжали с ним сюда несколько раз. Но это было давно. А потом отец все больше времени стал отдавать работе. Боялся лишний день отдыха прихватить, будто его за это уволят. Когда я подрос, то ездил сюда с друзьями на Рождество. Мы тут на лыжах катались.
Я замолчал, не веря своим словам про друзей и катание на лыжах. Чудовища на лыжах не катаются. У чудовищ нет друзей, а если и были, это вызывало массу вопросов. Странно. Я был готов рассказать Линде все, даже то, что скрывал от других и от себя самого. Но лучше было ничего не рассказывать.
К счастью, Линди не очень вслушивалась в мои слова. Она вылезла из машины и — как была, в розовом халатике и домашних тапках, — начала кружиться по расчищенной дорожке.
— Неужели твоего отца не тянет в эти удивительные места? Волшебная страна!
Я тоже вылез. За мной с опаской выбрался Пилот. Чувствовалось, ему хотелось как следует облаять все окрестные сугробы.
— Линди, тебе нельзя разгуливать по снегу в такой одежде. Сейчас холодно.
— Мне совсем не холодно!
— Ты в машине разогрелась. А погода морозная.
— Неужели? — смеялась она, кружась розовым пятном на ослепительно белом снегу. — А я хочу поваляться в пушистом снежке! Разве это плохо?
— Это очень плохо.
Я подошел к ней. Конечно, мне со своей шерстью было вполне тепло.
— Пушистый снежок быстро станет мокрым и холодным, а если ты простудишься, мы не сможем играть во дворе.
«Но я могу тебя согреть».
— Я захватил подходящую одежду.
— Это какую?
— Шерстяное белье.
Водитель лимузина выгрузил наши чемоданы. Я торопливо надел через голову спортивный костюм и взялся за ручку красного чемодана.
— Это твой. Отнесу его тебе в комнату.
— Какой большой. Сколько же мы здесь пробудем?
— Хоть всю зиму, если тебе понравится. Нам не надо ходить ни на работу, ни в школу. Неподалеку летний курорт. Некоторые приезжают и зимой — покататься на лыжах в уик-энд. А в остальное время тут ни души. Если мы пойдем гулять, меня никто не увидит. Здесь я в безопасности.
Линди окинула меня взглядом, словно забыла, с кем находится. Могло ли такое быть? Потом она вновь закружилась по снегу.
— Ой, Адриан! Зима! На деревьях сосульки — как драгоценные камни.
Она нагнулась, слепила снежок и бросила в меня.
— Берегись! Это сражение ты проиграешь, — сказал я.
— А я думаю, что выиграю.
— В тонком халатике и тапках?
— Это вызов на поединок?
— Прошу повременить с вызовами, — сказал Уилл, направляя Пилота к дому. — Предлагаю вначале отнести вещи в дом, потом надлежащим образом одеться и позавтракать.
Я поднял чемодан Линды.
— Надлежащим образом? — шепнула она.
— В теплое белье, — шепотом ответил я, и мы оба расхохотались.
Спасибо отцу — он выполнил все, о чем я просил.
В доме было чисто. Полы и панели сверкали и вкусно пахли чистящим средством. В камине пылал огонь.
— Как тепло! — воскликнула Линди.
— Вы не продрогли, мисс? — спросил я тоном английской горничной из старого романа.
Комната, отведенная Линди, вызвала у нее искренний восторг. Там тоже был камин и кровать, покрытая лоскутным одеялом, не говоря уж об эркере, выходящем прямо на пруд.
— Такая красота, и никто в ней не живет. На целые мили вокруг — ни души.
Я не знал, как воспринимать ее слова. Может, она все-таки думала о побеге?
Будто в ответ на мои невысказанные опасения, Линди призналась:
— Я всегда была бы здесь счастлива.
— Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Я уже счастлива.
После завтрака мы надели теплые куртки, непромокаемые сапоги и вышли из дома.
— Я попросил Уилла, чтобы основные занятия он распределил на выходные дни, когда сюда приезжают люди. Думаю, ты возражать не будешь. Кстати, ты еще не отказалась от поединка в снежки?
— Нет. Но можно сначала попросить тебя кое о чем.
— Проси о чем хочешь. Я к твоим услугам.
— Я никогда в жизни не лепила снеговика. Только в книжках читала. Ты это умеешь?
— Когда-то умел.
Я едва помнил то время, когда лепил снеговиков с мальчишками. Неужели у меня были друзья? Или лишь партнеры по играм?
— Смотри. Вначале нужно слепить маленький крепкий снежок. Это самая трудная часть. Только не бросай его в меня.
— Обещаю.
— Не снимая рукавиц, Линди слепила снежок и... бумс! Он полетел в мою голову. Я же говорил! Это самая трудная часть работы. Попробуй еще.
— Сейчас.
Она слепила второй снежок и, не удержавшись, снова швырнула в меня.
— Вызов принят! — объявил я.
Мне не требовались рукавицы. Покрытые шерстью руки не мерзли, а когти как нельзя лучше подходили для лепки снежков.
— Ты еще пожалеешь, что связалась с чемпионом мира по метанию снежков, — сказал я и бросил снежком в Линду.
Мы сражались, пока нам не надоело. Точнее, пока не надоело Линде, убедившейся, что ей меня не переиграть. Тогда она слепила снежок и подала мне в качестве основы для снеговика.
— Замечательно. К концу зимы мы с тобой станем искусными снеговыми скульпторами.
На самом деле мне хотелось ей сказать: «Я тебя люблю».
— А теперь нужно катать этот снежок по снегу, пока он не превратится в большой ком. Когда его станет трудно катать, основание готово.
Линди добросовестно скатывала снежный ком. Ее лицо раскраснелось. Зеленые глаза, под цвет ее куртки, сверкали.
— Такого хватит? — спросила она.
— Нет. Для основания маловато. И посмотри, у тебя получился не шар, а булочка. Хитрость в том, чтобы постоянно менять направление. Тогда снег будет налипать равномерно.
Линди послушно стала превращать свою «булочку» в круглый ком. Она катала его с особым изяществом, почти не оставляя борозд в довольно глубоком снегу. Когда ком вырос до размера пляжного мяча, я подключился к работе. Мы скатывали снежный ком, двигаясь плечом к плечу.
— А хорошо у нас получается вместе, — заметила Линди.
Мне понравились ее слова, и я улыбнулся. Мы и правда действовали на удивление слаженно, когда не предупреждая друг друга, меняли направление.
Наконец нижний ком достиг необходимых размеров.
— Самая сложная часть снеговика — средний ком, — сказал я. — Он тоже должен быть достаточно большим, но не слишком, иначе ты его не поднимешь, чтобы посадить на нижний.
Мы с Линдой слепили замечательного снеговика, а затем сделали ему подругу. Даже снежному человеку нельзя быть одному. Потом сходили к Магде за морковками для носов и прочими украшениями. Линди прилаживала нос снежной подруге.
— Адриан?
— Да. Что-то не так?
— Нет. Спасибо, что привез меня сюда.
— Это самое малое, что я мог для тебя сделать.
Вообще-то я хотел сказать совсем другое:
«Оставайся. Ты не узница. Ты можешь уехать в любое время, но остаешься, потому что любишь меня».
В конце нашего первого дня, ложась спать, я не стал запирать входную дверь. Я не сказал об этом Линде. Сама увидит, если наблюдательна.
Я лег достаточно рано и просто лежал, прислушиваясь к ее шагам. Если она подойдет к двери, если откроет и уйдет, я не стану ее удерживать. Если Линде суждено стать моей, пусть она это сделает добровольно, а не по моему принуждению. Я лежал, смотрел на мерцающее двоеточие цифровых часов. Время текло, но сон не шел. Полночь. Час ночи. Я продолжал ворочаться с боку на бок. Когда часы показали два часа, я тихо, словно зверь, выбрался из комнаты в коридор и подошел к двери комнаты Линды. Я потрогал ручку. Если Линди вдруг проснется и застигнет меня, я не смогу объяснить свое вторжение.
На ее двери была защелка. Я думал, что Линди закроется изнутри. В нашем бруклинском доме она поначалу демонстративно запиралась на случай, если я решу ворваться и сделать «то, о чем не говорят». Так она это называла. Потом она вроде бы успокоилась, но я ни разу не проверял, запер та ли у нее дверь.
Я думал, что на новом месте она обязательно запрет дверь. Я ошибся. Сердце у меня ушло в пятки. Если дверь открыта, это значит, Линди ушла. Я ведь не бодрствовал каждую минуту. Возможно, даже засыпал, сам того не замечая. Ей этого хватило. Если я сейчас открою дверь, меня встретит пустая комната. Линди исчезла. Это конец моей жизни.
Возле дома на целые мили вокруг на заснеженных равнинах и холмах царила тишина. Я затаил дыхание, приоткрыл дверь и вошел. Линди спала и никуда не сбежала! Она спала, уставшая за день от игр на воздухе и наглотавшаяся этого самого воздуха. Она могла убежать, но осталась. Я верил ей, а она поверила мне!
Линди повернулась во сне. Я застыл на месте. Может, она слышала звук открываемой двери? Слышала гулкие удары моего сердца? Отчасти мне хотелось, чтобы она увидела меня, стоящего на цыпочках и глядящего на нее. Но Линди ничего не видела. Ее рука натянула одеяло. Линди замерзла. Я осторожно выбрался в коридор, нашел встроенный шкаф, где хранились одеяла. Взял то, что показалось мне самым теплым, вернулся в ее комнату и потеплее укрыл Линду. Она свернулась калачиком и продолжала спать. Я долго смотрел на нее. Удивительно, что и солнечный, и лунный свет придавали ее волосам золотистый оттенок.
Я вернулся к себе, быстро уснул и спал на удивление крепко. Наверное, этому способствовали холодная ночь и теплая постель.
Утром Линди вышла из комнаты, держа в руках это одеяло. Взгляд у нее был недоуменный, но она ничего не сказала.
Все время, что мы жили в этом доме, входная дверь на ночь оставалась незапертой. Мои ночные опасения не исчезли до конца. Иногда я просыпался среди ночи и мысленно спрашивал себя, не ушла ли она. Но каждое утро Линди выходила из своей комнаты.

ГЛАВА 5

Прожив в этом доме неделю, мы вдруг обнаружили санки. Точнее, их нашла Линди. Утром она из любопытства забрела на чердак и... Крик раздался такой, что на мгновение я подумал, не напало ли на нее настоящее чудовище.
Когда мы поднялись на чердак, то увидели Линду, с восторгом разглядывавшую пыльные санки, придавленные грудой старья.
— Ты испугалась обыкновенных санок? — спросил я.
— Я впервые вижу настоящие санки. Понимаешь, у меня их никогда не было. Я только читали, как ребята катались на них с гор.
Она прыгала, как маленькая. Не могла дождаться, пока я вытащу санки. После этого я внимательно осмотрел неожиданную находку. У санок было лакированное деревянное сиденье со спинкой и металлические полозья. Полозья выглядели почти новыми. Сзади на спинке была этикетка с названием фирмы. Линди хлопала в ладоши.
— Жаль, что санки одни. А то бы мы устроили гонки.
Я улыбнулся.
С моей помощью Линди наверстывала зимние забавы, которых была лишена в детстве. Мы слепили целую армию снеговиков («снежных людей», как называла их Линди). Не далее как вчера я проснулся раньше обычного, взял лопату и пошел расчищать пруд, чтобы потом покататься на коньках. Конечно, весь пруд я расчистить не мог — он был большой. Работа оказалось довольно тяжелой, я весь взмок. Но усилия того стоили.
— Мы будем кататься на коньках! — обрадовалась Линди. На настоящем льду! Я чувствую себя Джо Марч.
Мне не надо было объяснять, кто такая Джо Марч. Линди заставила-таки меня прочитать «Маленьких женщин», хотя я отнекивался, считая эту книгу типичным женским романом.
Надо же, я совсем забыл про эти санки. Отец купил их, когда мне было лет пять или шесть. В санках помещались двое. Помню, мы поднялись с ним на вершину холма (тогда холм казался мне горой). Съезжать вниз один я не решался. Это был уик-энд. Рядом катались другие ребята, но они были старше. Потом на вершину поднялись мальчишка моего возраста с отцом. Они уселись в санки: отец сел сзади, сын — спереди. Чтобы мальчишка не выпал, отец обхватил его руками, потом оттолкнулся, и под счастливые крики моего ровесника они понеслись вниз.
— Давай и мы спустимся вдвоем, — попросил я отца.
— Кайл, неужели ты боишься? Ведь все так просто. Смотри, другие ребята съезжают сами.
Я был уверен, что мы скатимся вниз вместе. Зачем же отец поднимался сюда со мной?
— Но эти ребята старше меня. Ты видел, как мальчик поехал вместе с отцом?
— Зачем брать пример с малышей? Ты уже большой. Покажи всем, что ты не боишься.
Отец стал усаживать меня в санки. Я испугался и заплакал. Другие мальчишки смотрели на меня и усмехались. До сих пор не понимаю, почему отец не согласился съехать вниз вместе со мной. Наверное, ему хотелось, чтобы у него был идеальный сын, а я, как говорится, портил ему сценарий. Наконец он предложил мальчишке постарше пять долларов за то, что тот спустится со мной. После того первого раза я не боялся кататься на санках, но желание быстро прошло. И вот теперь — такая возможность.
— Одевайся, — сказал я Линде. — Мы идем кататься.
— И ты научишь меня управлять санками?
— Конечно. Для меня нет большего счастья, чем сделать что-то для тебя, — ответил я.
Я мысленно отметил, насколько изменилась моя речь с тех пор, как в нашем доме появилась Линди.
Я стал говорить... изысканнее, что ли? Мои фразы все больше напоминали разговоры героев любимых книг. Помнится, когда мы начинали заниматься с Уиллом, он жаловался, что моя речь засорена подростковым жаргоном. В Таттл это считалось нормой. Но сейчас, несмотря на манерность моих слов, я говорил правду! Для меня не было большего счастья, чем подняться с Линдой на вершину холма и помочь ей забраться в санки. Если она не будет возражать, мы и спустимся вместе.
Она надела ярко-красную куртку с капюшоном. В такой куртке ты точно не потеряешься, — пошутил я. — Идем.

Близлежащие холмы не годились для катания — можно было запросто напороться на куст или удариться о дерево. Я повел Линду на тот самый холм. Дорога заняла около часа.
Линди уселась в санки.
Когда спускаешься один, лучше не сидеть, а лежать. И обязательно лицом вперед. И показал ей, как надо ложиться.
— Мне как-то страшновато, — призналась она.
— Хочешь, спустимся вместе? Если она согласится, мне придется сесть сзади и держать ее за талию. По-другому нельзя, иначе мы оба можем выпасть на спуске.
— Да, — ответила она. — Спустимся вместе.
— Конечно, — облегченно выдохнул я.
Я подвел санки к последнему ровному участку, за которым начинался спуск, и сел. Махнул Линде, чтобы садилась впереди. И обнял ее за талию, ожидая услышать крик ужаса. Но Линди молчала. Наоборот, она прижалась ко мне крепче. Мне вдруг показалось, что я могу ее поцеловать. Точнее, она не станет возражать, если я это сделаю.
Однако я не решился и лишь сказал:
— Раз ты сидишь впереди, тебе и управлять санками.
А мой звериный нос остро чувствовал запах ее волос — смешанный запах шампуня и духов. Я ощущал, как бьется ее сердце. Живая, настоящая, она сидела рядом, и это наполняло меня радостью.
— Готова? — спросил я. — Ее сердце забилось чаще.
— Да.
Я оттолкнулся, прижал Линду еще крепче, и мы с детским хохотом и визгом понеслись вниз.

Вечером я устроил костер. Но не на улице, а в гостиной. Широкий камин вполне это позволял Разведение костров — навык из моей прежней жизни, когда я еще не был чудовищем. Для растопки я выбрал сосновые полешки и наколол из них лучинок. Для розжига взял старые газеты, свитые в жгуты. Поверх сложенного «шалашика» я поместил толстое полено. Затем чиркнул спичкой поджег газетные жгуты. Они быстро вспыхнули. Линди сидела на диване. Я устроился рядом. Наверное, пару дней назад я бы не решился это сделать и сел отдельно. Но ведь сегодня мы катались с горы, я обнимал Линду за талию, и она не попыталась вырваться. Тем не менее я сел на расстоянии фута от нее. Никаких возражений. Линди с наслаждением смотрела на огонь.
— Как красиво. За окнами — белый снег. В доме — пылающий огонь. Пока я не встретила тебя, камины я видела только в фильмах.
— Все для вас, миледи.
— Я благодарю вас, сэр, — в тон мне ответила она. — А где Уилл с Магдой?
— Уилл любит читать в постели. У Магды что-то спина побаливает. Тоже решила лечь пораньше.
Я слукавил. Я сам попросил Уилла и Магду не выходить в гостиную. Вдруг этот вечер станет для меня решающим?
— А тишина какая, — сказала Линди. — Даже не верится. В Нью-Йорке и ночью не бывает по-настоящему тихо.
Она забралась на диван с ногами, встала на колени и выглянула в окно.
— И никаких фонарей. Каждую звездочку на небе видно. Посмотри!
Я тоже повернулся и оказался совсем рядом с ней.
— Я бы поселился среди такой красоты и не тосковал по городу... Линди?
— Что?
— А ты действительно больше не чувствуешь ненависти ко мне?
— Ты-то сам как думаешь? — вопросом ответила она, продолжая глядеть на звезды.
— Я думаю, твоя ненависть прошла. А ты была бы счастлива, если бы навсегда осталась жить со мною?
Как уже не раз бывало, я затаил дыхание, ожидая ее ответа.
— В чем-то я гораздо счастливее себя прежней. До этого моя жизнь была ежедневной борьбой. Отец никогда обо мне не заботился. Ты удивился, что нам отключали свет. Это не самое страшное. Хуже, когда ты ходишь по соседям и просишь у них либо еду, либо деньги на еду. Когда я подросла, один из учителей в школе сказал, что у меня есть единственный способ выбраться из этой кошмарной жизни — образование. И тогда я стала не просто хорошо учиться. Учеба заменила мне все. Я боролась за муниципальную стипендию и добилась ее.
— Но ведь ты очень способная, Линди.
— В моем положении способностей было недостаточно. Требовалась усидчивость. Я без сожаления жертвовала развлечениями. А здесь я впервые играю. Просто играю, как все дети.
Я улыбнулся. Огонь в камине добрался до полена, охватил его со всех сторон. Значит, костер сложен правильно.
— Так ты счастлива?
— Очень счастлива. Если бы не...
— Если бы — что? Ты же знаешь, Линди: тебе достаточно попросить, и ты получишь все, что хочешь.
Она глядела куда-то вдаль. Может, на звезду, может — просто в темноту.
— К сожалению, не все. Я часто думаю об отце, и до сих пор не знаю, как он. Поначалу я была очень зла на него. Считала, что он продал меня в рабство, потом злость прошла. Знаешь, Адриан, он не такой уж плохой человек... если б не наркотики. Он болен. Я знаю, что не могу его вылечить. Но мне удавалось хоть как-то заботиться о нем. Ты, конечно же, скажешь, что глупо заботиться о том, кто мог продать тебя за щепотку зелья. Кто схватил свой чертов героин и ушел не оглянувшись. Но все равно я о нем беспокоюсь.
— Почему же глупо? Родители бывают разные. Даже если они тебя не любят...
Теперь Линди глядела на огонь. Я тоже стал смотреть, как он неторопливо пожирает полено.
— Адриан, я по-настоящему счастлива здесь. Только... только хотела бы убедиться, что с отцом все более или менее в порядке.
Неужели ее поведение — умело разыгранный спектакль? Может, она преодолевает отвращение ко мне, чтобы добиться от меня чего-то дорогостоящего? Например, устройства ее папаши в хорошую клинику, где его попытаются избавить от тяги к героину?
Я вспомнил наше катание на санках, то, как крепко она прижималась ко мне. Не верю, чтобы и это было частью шоу. И все равно у меня от сомнений заболела голова.
— Если бы я могла хоть на несколько минут увидеть отца...
— Тогда ты осталась бы здесь, со мной?
— Хотела бы остаться. Только бы...
— Ты можешь его увидеть. Подожди.
Я ушел, чувствуя на спине ее взгляд. Входная дверь, как всегда, осталась незапертой. Думаю, Линди это заметила. Она могла уйти прямо сейчас. Скрыться в темноте, и я бы не стал возвращать ее назад. Но она этого не сделает. Она сказала, что счастлива со мной. Она готова и дальше оставаться в этом доме, однако ей нужно время от времени видеть отца. Наверное, если она увидит его вместе с его наркотой, вполне довольного жизнью, это успокоит ее. Я понимал чувства Линды. Смотреть на своего отца я мог по нескольку раз в день — достаточно включить телевизор. Пусть она посмотрит на своего.
Я вернулся с ведьминым зеркалом. Линди все так же сидела на диване.
— Что это? — удивилась она, увидев у меня зеркало.
Линди оглядела серебряную оправу, затем повернула зеркало стеклом к себе.
— Это волшебное зеркало, — сказал я. — Заколдованное. Глядя в него, ты можешь увидеть любого человека, где бы он ни находился.
— Хорошая шутка.
— Это не шутка.
Я забрал у нее зеркало и, держа перед собой, произнес:
— Хочу видеть Уилла.
В то же мгновение мое уродливое лицо исчезло, и мы увидели Уилла. Он действительно лежал в постели и читал книгу. В комнате не было света, кроме лунного, но Уиллу было все равно.
Я вернул зеркало Линде. Она недоверчиво поглядела на свое отражение и хихикнула.
— Значит, это не шутка? И я тоже могу попросить зеркало показать мне того, кого захочу?
Я едва успел кивнуть, как она сказала:
— Хочу увидеть... Слоан Хаген.
Поймав мой вопросительный взгляд, Линди пояснила:
— Помнишь, я тебе рассказывала про эту злую и капризную девицу? Она еще устроила Кайлу скандал из-за розы.
В зеркале появились очертания комнаты Слоан. Сама Слоан сидела перед туалетным столиком и тоже смотрелась в зеркало, выдавливая прыщик. Прыщик был большой, из него выползала противная белая слизь.
— Ого! — засмеялся я, глядя на панически испуганную Слоан.
Линди тоже рассмеялась.
— Не повезло красавице... На кого бы мне еще посмотреть?
Я замер. Вдруг ей захочется взглянуть на Кайла Кингсбери? Она же говорила, что влюбилась в него по уши. И каково ей будет увидеть в зеркале мою звериную физиономию?
— Ты сказала, что хочешь увидеть отца. Развлекаться с зеркалом мы можем и потом. Если хочешь, увидишь даже президента. Я однажды застал его в туалете Овального кабинета.
— Оказывается, ты представляешь угрозу для национальной безопасности, — засмеялась Линди. — Хорошо, президент от нас никуда не денется. Но сначала, — она заглянула в зеркало, — я хочу видеть своего отца.
И вновь изображение поменялось. Мы увидели темный и грязный нью-йоркский перекресток. Возле стены дома лежал какой-то человек, бесцветный, как любой другой бездомный Нью-Йорка. Зеркало показало его ближе. Человек кашлял и дрожал от холода. Ему было очень плохо. Я с трудом узнал в нем отца Линды.
— Боже мой! — всхлипывала Линди. — Что с ним? И он хвастался, что прекрасно проживет без меня!
Ее плач перерос в рыдания. Я попытался ее обнять, но Линди оттолкнула мои руки. Я все понимал без слов. Она винила меня. Это из-за меня ее отец остался без присмотра. Вполне вероятно, что он теперь жил на улице.
— Тебе нужно поехать к нему.
Едва произнеся эти слова, я страстно пожелал вернуть их обратно. Но это было невозможно.
Я должен был что-то сказать, чтобы она прекратила плакать и злиться на меня. Хотя бы это. Прежде всего это.
— Поехать к нему?
Линди подняла голову, решив, что ослышались.
— Да. Завтра утром. Я дам тебе денег, и ты поедешь ближайшим автобусом.
— Уехать? Но...
Рыдания стихли.
— Ты не пленница, я не собираюсь удерживать тебя насильно. Мне хотелось, чтобы ты оставалась со мной, поскольку...
Я замолчал, не решаясь закончить фразу. В камине; ярко и весело пылало бревно. Но если не подложить другое, огонь очень скоро погаснет.
— Я хочу, чтобы ты поехала и нашла отца.
— И ты без возражений отпускаешь меня?
— Каким бы он ни был, он твой отец. Ты ему сейчас очень нужна. Вернешься, когда захочешь и если захочешь. Как друг, а не как пленница.
Я тоже плакал и потому говорил очень медленно, чтобы голос меня не выдал. Слез на моем лице она, конечно же, не видела.
— Я никогда не считал тебя пленницей. Тебе нужно было лишь сказать, что ты хочешь уйти А теперь это необходимо.
— А как же ты?
Вопрос, на который у меня не было ответа, но отвечать пришлось.
— Обо мне не беспокойся. Я останусь здесь на зиму. Тут можно гулять, не опасаясь чужих взглядов. А весной вернусь в город, к своим розам. В апреле. Ты придешь меня навестить?
Линди замешкалась с ответом.
— Да. Ты прав. Я приду тебя навестить. Но я буду по тебе скучать, Адриан. По времени, которое мы провели вместе. Все эти месяцы... Ты мой самый верный друг.
Друг. Это слово рубануло меня, как топор, которым я колом поленья на лучинки. Друг. Дружба — единственно возможные отношения между нами. Значит, я прав, отпуская Линду. Чтобы снять заклятие, дружбы недостаточно. Но ничего другого у меня не было, и часть меня отчаянно цеплялась за дружбу.
— Линди, тебе нужно ехать. Завтра же. Я вызову такси, и оно довезет тебя до ближайшей автостанции. К вечеру будешь в Нью-Йорке. Но прошу...
Я отвернулся.
— О чем, Адриан?
— Не сердись, что утром я не выйду проститься с тобой. Иначе я... могу не отпустить тебя.
— Может, мне не ехать?
Они обвела взглядом уютную гостиную с пылающим камином, потом взглянула на меня.
— Если тебе будет плохо, я не поеду.
— Нет, так нельзя. Ты останешься, а думать будешь об отце. И этот дом превратится для тебя в настоящую тюрьму. Удерживать тебя глупо и эгоистично. Не хочу, чтобы ты считала меня эгоистом.
— Ты не эгоист, Адриан. Ты относился ко мне добрее, чем кто-либо в моей жизни.
Она схватила мою руку — мою уродливую когтистую руку. Линди с трудом сдерживала слезы.
— Тогда и ты будь ко мне добра. Постарайся уехать, не задерживаясь. Это все, о чем я тебя прошу.
Я осторожно высвободил руку.
Линди посмотрела на меня, попыталась что-то сказать, потом кивнула и выбежала из гостиной.
Я вышел из дома и побрел наугад. На мне были лишь джинсы с футболкой. Я быстро промерз до костей (шерсть не помогла), но в дом не вернулся. Пусть хотя бы холод заглушит ощущение пустоты и утраты. В комнате Линды горел свет. Несколько раз за плотными шторами мелькнул силуэт. Она собирала вещи. Ее окно было единственным пятном света в холодной и темной ночи. Я поискал глазами луну, но ее закрывали деревья. Небо было усыпано яркими точками звезд.
Таких звезд не увидишь в Нью-Йорке. Но сейчас я не мог смотреть на их блеск. Красота этих сиявших россыпей, их веселое перемигивание причиняли мне боль. Мне нужна была луна, холодная, одинокая, пустынная луна. Свет в комнате Линды погас. Я ждал, когда она заснет. Я уже не мечтал оказаться в одной постели с нею. Мне хватало боли и без этих мечтаний...
Наверное, она уснула. Я повернул голову и за сосной увидел луну. Я присел на корточки, запрокинул голову и завыл. Завыл, как зверь. Ведь я был зверем и, наверное, навсегда им останусь.

ГЛАВА 6

Следующий день был субботним — день наших совместных занятий. И вдруг — внезапный отъезд Линды. Вызвав такси и проверив расписание автобусов, я ушел к себе и наблюдал за ней в зеркало. У меня была мысль отдать зеркало Линде: пусть смотрит на меня и помнит обо мне. Но я почувствовал, что не могу расстаться с подарком Кендры. Мне не хотелось терять возможность видеть Линду. К тому же, если я отдам ей зеркало, она и не захочет смотреть на меня. Вдруг она постарается меня забыть? Эта мысль была невыносима.
Я держал перед собой зеркало и смотрел, как Линди собирает вещи. Она взяла книги, которые мы вместе читали, и фотографию нашего первого снеговика. Моих снимков у нее не было. Я вдруг разозлился на себя. Сколько можно лежать и терзать свое сердце? Я встал и пошел завтракать. Когда я вернулся, в моей комнате сидел Уилл.
У него был брайлевский вариант книги, которую мы вместе читали.
— Я только что заглядывал в комнату Линды и услышал весьма странную новость.
— Про ее отъезд?
— Да, — ответил Уилл и вопросительно посмотрел на меня незрячими глазами.
Мне не хотелось говорить ему про зеркало. Пришлось соврать.
— Линди мне вчера сказала, что очень беспокоится об отце. У нее предчувствие, что ему совсем плохо. Я ее понимаю: каким бы мерзавцем он ни был, это ее отец. И я сам предложил ей уехать и узнать, что и как с отцом.
Уилл по-прежнему глядел на меня.
— У нас сегодня день занятий. Может, к ним и перейдем? Кстати, я уже дочитал «Отверженных» Забавная книга.
— Послушай, Адриан. У вас все так замечательно складывалось. Я думал...
— Было бы лучше, если бы я силой заставил ее остаться? Она не моя собственность. Я слишком ее люблю, чтобы удерживать подле себя. И она дала слово, что весной вернется.
Уилл хотел сказать что-то, но не стал. Он отложил книгу и спросил:
— И какие мысли появились у тебя по поводу полицейского Жавера?
— Если бы на Бродвее поставили мюзикл «Отверженные», Жавер стал бы одним из главных персонажей, — ответил я и заставил себя рассмеяться.
Естественно, мне было не до смеха. Я взглянул на часы. Такси подъедет с минуты на минуту. Ближайший автобус отойдет где-то через час. Будь это сентиментальный фильм с непременным хэппи-эндом, сейчас разыгралась бы драматическая сцена. Я бы вызвал другое такси, помчался бы на автостанцию, упал к ногам Линди и умолял ее не уезжать. А она, вдруг осознав, как много я для нее значу, поцеловала бы меня. Заклятие снято! Впереди — долгая совместная жизнь.
Но в реальной жизни я отвечал на вопрос Уилла о политических взглядах Виктора Гюго, которые тот выразил в романе «Отверженные». Я уже не помню, что говорил. Зато помню, как в 9.42 за Линдой приехало такси. Когда она вылезла на автостанции, было 10.27. В 11.05 отошел автобус на Нью-Йорк. Я не смотрел на часы, но почему-то знал время с точностью до минут. И в зеркало я тоже не смотрел. В этом сценарии хеппи-энда не было.

Всю зиму я провел за городом. Какой смысл возвращаться в слякоть Нью-Йорка и затворническую жизнь в пятиэтажном бруклинском доме? Здесь я мог уходить далеко-далеко, и никто, кроме зверей, меня не видел. Постепенно я стал замечать, что птицы, оставшиеся зимовать, летают не беспорядочно, как им вздумается. Их полет имел определенный рисунок, причем очень красивый. Я находил места, где прячутся белки, натыкался на кроличьи норы. А ведь я могу проводить здесь Каждую зиму. Через какое-то время появится легенда об американском «снежном человеке». Раньше я не верил в «снежных людей», считал рассказы о них чепухой и журналистскими домыслами, сейчас я был убежден в их реальности. Не удивительно, если кого-то из этих существ тоже когда-то прекратили в чудовище.
Признаюсь, я брал зеркало и шпионил за Линдой. У меня не было роз, и подглядывание стало моей жизнью, моим наваждением.
В свое оправдание скажу: я разрешал себе наблюдать за Линдой не более часа в день. Она разыскала отца. Мои предположения подтвердились, с прежней квартиры его выгнали. Они поселились в другой, еще обшарпаннее той. Их жилье находилось в самой отвратительной части Браунсвилла. Линди ходила в школу, один вид которой вызывал содрогание. Я был виноват в этом. Решив поселить ее в своем доме, я разрушил то, чего она добивалась несколькими годами упорного труда. Ее стипендия была аннулирована, путь в школу уровня Таттл закрыт. Я смотрел, как Линди по грязным улицам идет в школу мимо ветхих домов со стенами, густо разрисованными графити. Тут же ржавели брошенные раскуроченные машины. Рядом играли дети, весь мир которых ограничивался улицей. Линди входила в школу, шла по узким, людным коридорам. На шкафчиках висели здоровенные замки. Со шкафчиками соседствовали «вдохновляющие» плакаты вроде: «УСПЕХ — В ТВОИХ РУКАХ!»
Как, должно быть, Линди ненавидела меня.
В марте я перенес наблюдения за ней на вечер. Это было еще хуже. Я не знал, скучает ли она по мне и думает ли обо мне вообще. Я видел ее склонившейся над книгами. И снова: учеба, учеба и ничего другого.
Наконец я передвинул наблюдения на ночь. Дождавшись полуночи, я брал зеркало и смотрел на спящую Линду. Так я хотя бы мог фантазировать, что она видит меня во сне. Она все время мне снилась.
Но в апреле, когда она не вернулась, я понял все кончено.
На земле появлялись проталины. Лед на пруду начал таять и крошиться. В воде плавали маленькие айсберги, будившие заспавшихся лягушек. Скоро начнется туристский сезон, и по горным речкам понесутся любители спускаться на плотах и надувных лодках.
— У тебя еще не появилась мысль вернуться домой? — спросил меня Уилл.
Была суббота, как и в тот раз. Мы обедали втроем. Я перестал выходить на прогулки и дни напролет смотрел в окно. По дороге, недавно такой пустой, ездили машины. Туристские лагеря готовились к открытию сезона. Заслышав шум мотора, я уходил в глубь комнаты или задергивал шторы.
— Домой — это куда? Дом там, где семья. У меня нет дома. А может, мой дом здесь, — сказал я, глядя на Магду, сидевшую напротив.
Я давно перестал относиться к ней как к прислуге и старался не загружать ее лишней работой.
— Прости меня, — сказал я Магде. — Я знаю, ты очень давно не видела свою семью. Наверное, ты думаешь о моей неблагодарности.
— Нет, я так не думаю, — возразила она. — За два года ты очень сильно изменился.
Услышав про «два года», я остолбенел. Два годи еще не прошли, но до конца срока оставалось совсем немного.
Раньше ты был жестоким парнем, умел лишь унижать людей да говорить им гадости. Теперь ты добрый и внимательный.
— Добрый и внимательный, — повторил я, передернув плечами. — А что толку?
— Если бы на земле была справедливость, ты бы освободился от этого ужасного заклятия. Тебе бы не пришлось пытаться сделать невозможное.
— Почему невозможное? Это было вполне возможно, — сказал я, поигрывая суповой ложкой. (Кстати, я неплохо научился есть и своими когтистыми лапами.) — Но я оказался недостаточно добрым и внимательным. — Я повернулся к Уиллу. — Ты спросил, собираюсь ли я домой. А зачем? И здесь, и там я пленник. Возвращение в город напомнит о том, как много я потерял.
— Но, Адриан...
— Уилл, я не строю иллюзий. Она не вернется.
Я по-прежнему не рассказывал ему про зеркало и потому не мог сказать, что Линди не выказывает ни малейших признаков тоски по мне.
— Я не могу вернуться в город и постоянно ждать, придет она или нет.
Ночью, когда я взял зеркало и собрался взглянуть на спящую Линду, вместо нее я увидел Кендру.
— Ну и когда ты возвращаешься в город?
— Почему все пристают ко мне с этим вопросом? Мне здесь нравится. Ради чего мне возвращаться в Нью-Йорк?
— Ради Линды.
— Каждый день тешить себя надеждой: вдруг придет?
— У тебя еще есть целый месяц.
— Это невозможно. Игра закончена. Я проиграл. Мне суждено навсегда остаться чудовищем.
— Адриан, ты ее любишь?
Она впервые назвала меня Адрианом. Я смотрел в странные зеленые глаза ведьмы.
— Ты никак сделала новую прическу? Уложила полосы. Кажется, даже завила... Тебе идет.
Она засмеялась.
— Прежний Кайл Кингсбери вряд ли заметил бы мою новую прическу.
— Прежний Кайл Кингсбери как раз заметил бы это и всласть поиздевался над тобой. Но я не имею с ним ничего общего. Я не Кайл Кингсбери.
Она кивнула.
— Знаю. Оттого-то мне и грустно, что ты вынужден нести на себе чужое проклятие. — Почти то же самое я сегодня слышал от Магды. — Я снова задаю тебе вопрос, от которого ты так блестяще уклонился. Ты любишь Линду?
— А почему я должен тебе об этом рассказывать?
— Потому что у тебя есть жгучая потребность хоть кому-то об этом рассказать. Я слышу, как стучит твое сердце. Тебе необходимо с кем-то поделиться.
— И ты думаешь, я открою свое сердце... тебе? Ты разрушила мою жизнь. Теперь тебе нужна моя душа? Отлично. Да, я любил Линду. И до сих пор люблю. Она единственная, кто не испугался меня, кто общался со мной не из-за красивой внешности или знаменитого папочки. Она увидела мою внутреннюю суть, и облик чудовища... пусть и не сразу... перестал ее пугать. Но она так и не полюбила меня.
Я не смотрел в зеркало. Я не мог туда смотреть, поскольку, при всей язвительности моего тона, говорил правду.
— Без нее у меня не останется никакой надежды. Я проживу никчемную жизнь и умру в одиночестве.
— Адриан...
— Я еще не закончил.
— По-моему, закончил.
— Впрочем, ты права. Я — конченый человек. Да и человек ли? Будь у меня обычное, человеческое уродство, я мог бы рассчитывать на какие-то отношения с Линдой. Я не говорю о прежней красоте. Но глупо ожидать, что девчонка влюбится, даже заинтересуется тем, кто вовсе не человек, она не сумасшедшая.
— Ты человек, Адриан. И в твоем распоряжении — месяц. Неужели ты не хочешь вернуться в город хотя бы на месяц? Ты что же, не веришь в нее?
Я не знал, что ответить ведьме.
— Лучше я останусь здесь. Здесь не так тошно.
— Всего месяц, Адриан. Ты ничего не потеряешь.
Я задумался над ее словами. В общем-то, я уже сдался. Смирился с дальнейшей жизнью в облике чудовища. Мне было трудно возвращаться — хоть на один месяц — и будить в себе надежду. Но без надежды... у меня не оставалось никаких перспектив, кроме вечного затворничества до конца своих дней. Комфортабельная пятиэтажная тюрьма, исправно финансируемая моим отцом, бесконечные эксперименты с розами, чтение до одури и... ожидание смерти.
— На один месяц, — согласился я.

ГЛАВА 7

Я вернулся в Нью-Йорк. Человек, которого я нанял ухаживать за розами, оказался вруном и бездельником. Он ничего не смыслил в цветах и, судя по всему, появлялся в оранжерее от случая к случаю. Половина кустов засохла, а остальные требовали срочной подрезки и подкормки. Вместо усыпанных бутонами кустов меня встретили одиночные чахлые цветки.
— Настоящее чудовище сожрало этого парня с потрохами, — сказал я Уиллу.
Но все это меня не слишком расстроило. Розы были моим увлечением, а перепоручить увлечение невозможно. Катастрофическое состояние кустов лишь подтверждало, что розы нуждаются и моем внимании. Хорошо, что хоть кому-то требовалось мое внимание. Может, завести себе домашнего питомца? Скорее всего, кота, поскольку его не надо выгуливать.
Я мысленно представил ситуацию. Одного кота станет мало. Появится второй, третий и... я окончу свои дни сумасшедшим стариком в окружении кошачьего выводка в несколько десятков голов. Однажды соседи обратят внимание на жуткое зловоние, вызовут полицию, и обнаружится, что я мертв, а голодные кошки изгрызли мой труп.
И все-таки розы розами, а кот — живое существо. С ним можно разговаривать, брать с собой в оранжерею... если его не потянет «удобрять» мои розы.
А вообще, зачем мне оранжерея? Я решил проводить зимы в отцовском загородном доме. В теплое время розы могут прекрасно расти и на открытом воздухе, наслаждаясь солнечным светом.
Словом, я начал планировать свою дальнейшую жизнь в облике чудовища.
По ночам я все так же доставал зеркало и смотрел на спящую Линду. Неужели она ни разу не вспомнила обо мне? А может, эти месяцы были для нее чем-то вроде странного сна, куда незачем возвращаться?
Схожие мысли одолевали и Уилла.
— От Линди по-прежнему никаких вестей? — вопреки своей деликатности спросил он.
Я не ответил.
Это было четвертого мая. Месяц, как мы вернулись в город. До роковой даты оставалось неполных два дня. Мы с Уиллом сидели в саду. Мы только что завершили чтение «Джейн Эйр». Я не сказал ему, что уже читал этот роман, что однажды мы с Линдой почти целый день провели на пятом этаже, где нашли старое издание «Джейн Эйр». Я все время вспоминал тот день. Старое зеленое платье по-прежнему лежало у меня под подушкой, хотя запах духов давно выветрился. Это был замечательный день; возможно, самый лучший в моей жизни. Тогда я впервые поверил, что Линди сможет меня полюбить.
— Знаешь, никогда бы не подумал, что мне понравится такой роман, как «Джейн Эйр», — сказал я, меняя тему. — Особенно часть, посвященная храброй и решительной английской гувернантке.
— Бывает, мы удивляем самих себя. И что же тебе понравилось?
— Давай я лучше расскажу, что мне не понравилось. Джейн слишком добродетельна, что ли. Она полюбила Рочестера. Он единственное светлое пятно в ее жизни. У нее нет ни семьи, ни друзей, ни денег. По-моему, ей бы стоило крепко держаться за Рочестера.
— Но у него была безумная жена, которую он прятал в мансарде.
— Об этом никто не знал. А Джейн по-настоящему его любила. Если любишь человека, никто не должен стоять на твоем пути. Тем более жена Рочестера свихнулась на ревности и бесконечных упреках. С какой стати он обязан был хранить ей верность?
— Адриан, ты судишь с позиций современной эпохи. Тогда нормы морали были иными. Возможно, сейчас Рочестер отправил бы свою жену в закрытую клинику для душевнобольных. Но он был человеком другого времени. Он считал, что тоже повинен в болезни жены и обязан о ней заботиться... А я не думал, что ты так романтически настроен, Адриан.
— У меня нет причин для романтического настроения.
Уилл постукивал пальцами по брайлевской версии «Джейн Эйр». Он ждал моего ответа.
— Ты спрашивал, есть ли вести от Линди. Отвечаю: никаких.
— Сочувствую тебе, Адриан.
— А теперь я расскажу о том, что мне действительно понравилось в романе.
Я подошел к кустам с миниатюрными розами. «Маленькая Линди» ожила и великолепно набирала силы.
— Мне понравился эпизод... когда Рочестер и Джейн были в разлуке, он подошел к окну и стал звать: «Джейн! Джейн! Джейн!» И она услышала его и даже ответила. Вот это и есть настоящая любовь. Любимый человек становится частью твоей души. Ты каждую минуту знаешь, что он чувствует, о чем думает.
Я сорвал розочку с куста и приложил к щеке. Мне захотелось увидеть Линду в ведьмином зеркале. Беседу с Уиллом можно продолжить и потом. Я хотел увидеть Линду, даже если она не любит меня и не скучает по мне... Потом я одернул себя. К чему растравлять душу? Что это мне даст?
— И какую книгу мы будем читать теперь? — спросил я. — Что-нибудь о войне? А можно и приключенческую. Например, «Моби Дик».
— Мне очень жаль, Адриан.
— Мне тоже.

Пятое мая. Вечер. Половина одиннадцатого. Осталось менее двух часов. За эти два года я потерял всех своих друзей, девчонку, которая, как мне казалось, любит меня, а также своего отца. Нет, они все были живы, но их не было в моей жизни.
Зато я обрел двоих настоящих друзей — Уилла и Магду. У меня появилось увлекательное занятие розы. И еще — я нашел настоящую любовь. Я любил Линду, даже если она не отвечала мне взаимностью.
Но мое лицо, мое ужасное лицо не изменилось. Оно по-прежнему оставалось звериной мордой, я считал, что это нечестно. Совсем нечестно.
На небе висела полная луна. Совсем как в тот самый вечер, когда я сказал Линде, что ей нужно ехать к отцу. Но сейчас я смотрел на луну в нью-йоркском небе, где звезд почти не видно, кроме самых ярких. Я подошел к окну, открыл створки. Мне хотелось, как тогда, завыть на луну. Однако вместо звериного воя из моего горла вырвалось ее имя:
— Линди!
Я ждал. Ответа не было.
Я посмотрел на часы. Я знал: мне больше не на что надеяться. И все равно я достал зеркало. Держа его перед собой, я сказал:
— Хочу увидеть Линду.
Но прежде чем в зеркале появилось изображение, откуда-то донесся пронзительный крик. Это был ее голос! Я узнал бы голос Линды даже через сто лет. Я думал, что больше никогда его не услышу. Она находилась где-то рядом. Я подбежал к окну в надежде ее увидеть. Потом я догадался, что крик исходит из зеркала.
Я схватил зеркало и почти вплотную поднес к глазам. В зеркале было совсем темно. Я не различал ничего, не видел даже силуэта Линды, зато отчетливо слышал ее голос:
— Адриан, помоги мне! Умоляю, помоги!
Постепенно глаза привыкли к темноте. Я начал различать силуэты домов. Я видел этот квартал, но днем. Неужели Линди поздним вечером ходит по таким опасным местам? Значит, ходит. Теперь я увидел, что она не одна. С нею был какой-то человек. Он держал Линду за руку и тащил ее по лестнице пустующего дома с заколоченными окнами.
Не раздумывая, я бросился на улицу. Пусто. Ни одного такси. Да и кто бы меня взял? Тогда я побежал к станции метро, где не был более года. Я бежал, держа перед собою зеркало. На улице было светло от луны и фонарей. Невзирая на поздний час, навстречу мне по тротуару шли люди. Их было много.
— Кто это? — испуганно крикнула какая-то женщина, но я уже был далеко.
Наверняка на меня оглядывались, но видели только спину. Я бежал что есть сил; я мчался на голос, позвавший меня по имени.
Я выскочил из дома в футболке и джинсах, не подумав надеть куртку. Я бежал по улице — зверь в мире людей. Может, они подумали, что я нарядился зверем? Нью-Йорк полон сумасшедших. Я бежал дальше. Люди вскрикивали. На меня показывали пальцем. Наконец я скрылся в метро. Я надеялся, что теперь меня оставят в покое, чac пик давно прошел. Летними ночами поезда ходят практически пустыми. У меня не было ни времени, ни денег, чтобы покупать карточку. Я просто перемахнул через турникет. Сонный дежурный не обратил на меня внимания. Мне повезло. К платформе подошел поезд. Я рассчитывал увидеть пустой вагон. Увы! Народу там хватало. Должно быть, болельщики «Мете» возвращались с матча.
Я очутился в вагоне. Практически все сидячие места были заняты. На родительских коленях дремали дети. Те, кто был вынужден стоять, держались за металлические поручни. Всем хотелось скорее добраться домой. Я надеялся затеряться среди пассажиров, не привлекая внимания.
И вдруг я услышал детский крик:
— Там чудовище!
Лицо мальчишки лет четырех-пяти оцепенело от страха.
— Закрой глазки и спи, — сказала ему мать. Нет никаких чудовищ.
— Мама, я его боюсь! Чудовище!
— Дорогой, не выдумывай. Чудовища бывают только в...
Она подняла голову, и ее глаза встретились с моими. Вскоре уже десятки пар глаз глядели на меня.
— У дяди такая маска, — сказала мать мальчишки.
Еще кто-то решил, что я вздумал пошутить над пассажирами, и вцепился мне в затылок и лицо, пытаясь снять «маску». Люди становились все агрессивнее. Мне не оставалось ничего иного, как показать им зубы и когти.
— Чудовище! — завопило сразу несколько глоток.
— Чудовище! — подхватили другие.
— Зверь в метро!
— Позвоните в управление городского транспорта!
— Вызовите полицию!
Пространство вокруг меня гудело от криков, люди, от которых я два года прятался и которым не сделал ничего дурного, бесновались, полные страха и ненависти. Им хотелось наброситься на меня, но зубы и когти охлаждали их пыл. Пассажиры лихорадочно доставали мобильные телефоны. Что будет дальше? Меня ждет арест? И куда потом? В тюрьму или в зоопарк?
Этого нельзя допустить. Я должен найти Линду.
Линди.
Она нуждалась в моей помощи. Вокруг меня продолжали кричать и бесноваться. Кто-то ударил меня в спину кулаком. Потом еще и еще. Я глянул в зеркало, пытаясь запомнить дом, улицу и услышать адрес. Я стал пробираться к выходу. Крики усилились. Разгоряченные, потные от духоты и возбуждения люди пытались мне помешать.
— Не ешь меня! — закричала какая-то женщина.
— Где же полиция?
— Никак не дозвониться. Слишком много звонков из одного места. Соединение слетает.
— Не выпускайте его! — истошно вопил мужской голос.
— Да что с ним цацкаться! Столкнуть на рельсы, пока не сожрал кого-нибудь.
— Скинуть его на рельсы! На рельсы!
Они боялись меня, а я боялся их. Я не имел права погибать. Осталось не много. Я должен попасть в тот трущобный дом и спасти Линду. Она звала меня. Я слышал ее крики. Я должен найти ее. Спасти ее. А потом... жизнь или смерть — мне все равно. Я понял, как действовать. Когда поезд резко остановился, я кинулся к выходу. Рослый мускулистый парень преградил мне путь. У меня было единственное оружие — зеркало. Я замахнулся подарком Кендры и швырнул его парню в голову. Стекло с треском разлетелось. Или это треснул череп? Возможно, и то и другое, Дождь осколков заставил толпу броситься прочь. Люди не понимали, куда лезут. Они забыли, что это вагон. И все истерично кричали. Даже не верилось, что меня столько месяцев окружала полная тишина. Зеркало упало на пол. Его затоптали и раздавили. Исчез последний шанс увидеть Линду.
Теперь обезумевшая толпа надвигалась на меня со всех сторон. Они были готовы меня растерзать. Я испустил дикий звериный крик. Это их остановило. Я встал на четвереньки и стремглав понесся к дверям вагона.
— Столкните его на рельсы! — опять закричал кто-то.
— Сбросьте чудовище на рельсы!
Я успел выскочить, но вслед за мной на перрон выбежало несколько десятков пассажиров. Поезд двинулся дальше. Орущая толпа теснила меня к самой кромке перрона. Еще немного — и они скинут меня на блестящие рельсы, где высокое напряжение оборвет мою жизнь. Или будут удерживать, пока не появится полиция.
Я не цеплялся за жизнь. Я не боялся погибнуть от рук толпы, если бы не Линди.
Я потратил немало усилий, чтобы научиться сдерживать звериную ярость. Заставлял себя убирать когти и прятать клыки. Помнил: я — человек, не имеющий права превращаться в зверя. И вот теперь я превратился в зверя. Оскалил зубы. Выпустил когти. Я стал львом, медведем, волком, слоном, я стал зверем. Мое рычание разносилось по всей станции, перекрывая человеческие крики и стук поездов. Испробовавшие на себе силу моих когтей в панике разбегались. Я знал: если меня поймают, то убьют. Меня и так могли застрелить любую секунду. Надо воспользоваться мгновением замешательства. И я на четвереньках понесся к опустевшим ступеням. Наверх. На улицу. Здесь было тихо. Но эта тишина скоро взорвется воплями и шумом погони. Оказывается, бежать на четвереньках быстрее и удобнее. На перекрестке ошивалась компания парней, встреча с которыми даже днем не сулила ничего хорошего. Завидев меня, они расступились, и я промчался мимо.
Теперь меня вели память и животный инстинкт. Я помнил, где находится Линди. Я помнил ее крики. Они и сейчас звучали у меня в голове. Они служили мне навигационными сигналами. Я миновал один квартал, другой. За мною гнались. Пускай. Этим обезумевшим людям меня не поймать.
Я свернул в переулок, пробежал мимо нескольких домов и остановился возле того самого, с заколоченными окнами. На втором этаже сквозь щели в досках пробивался слабый свет.
Я вбежал в темную парадную, поднялся на второй этаж и толкнул незапертую скрипучую дверь.

ГЛАВА 8

Я попал в логово двуногого зверя, который держал Линду за руку и рычал:
— Твой папаша вздумал меня кинуть? Как и в прошлый раз?.. Что? У тебя денег нет? Есть и другие способы оплаты.
— Не смейте! Отпустите меня!
— Линди! — крикнул я.
Они оба повернулись в мою сторону. Да, это была Линди, моя Линди. Звериное чутье меня не подвело. Тем временем двуногий зверь (как я понял — наркоторговец) схватил ее за волосы и приставил голове револьвер.
— Линди! — крикнул я и бросился к ней.
— Ты здесь!
— Не шевелись, девка, а то бошку продырявлю.
Наркоторговец по-прежнему держал револьвер у ее головы. Это что же, я мчался сюда, чтобы двуногая тварь у меня на глазах застрелила Линду? Я зарычал, как зверь перед прыжком.
— Кому сказал, не дергаться!
И вот тут он разглядел, кто я. Настолько, насколько позволяла тусклая лампочка, висевшая под потолком. Его звериные глаза встретились с моими звериными глазами. Я почуял его страх.
— Это... что?
— Это то, чего ты никогда не видел, — прорычал я. — Только посмей ее тронуть, и я перегрызу тебе глотку!
— Полегче, чудовище, — ответил он.
И все-таки он струсил. Револьвер был единственной его защитой. Наркоторговец убрал оружие от головы Линды и направил на меня. Это мне и было нужно. Я бросился на него. Мои зубы впились в его руку, когти потянулись к его шее. Он выстрелил, но я успел дотянуться зубами до его горла. И он перестал шевелиться.
Я отшвырнул его от себя и стал оседать на пол.
Из раны текла кровь. Странно, у меня ведь все раны мгновенно затягивались. Я снова взглянул на рану. Кровь продолжала течь, теперь уже сильнее. Может, перед пулей колдовство ведьмы бессильно? Скорее всего, так, но мне было больно. Линди бросилась ко мне и чуть не споткнулась о раненого наркоторговца.
— Адриан! Ты здесь! Даже не верится!
— Да, я здесь.
Окружающий мир погружался в туман. Очертания комнаты расплывались. Потом стало темно Воздух был удивительно чистым. Пахло розами.
— Как ты узнал? — спросила Линди. — Как ты меня нашел?
— Я узнал...
Он ранил меня в живот, и это место сильно болело.
— Я узнал...
«Магия. Любовь. Звериный инстинкт. Узнал, как Джейн узнала про Рочестера».
— Просто узнал.
Туман рассеялся, но Линду я видел расплывчато. Я потянулся к ней.
— Что же я стою? Надо вызвать «скорую по мощь». И сообщить в полицию.
Мобильника у нее не было. Куда она пойдет? Опять на улицу, разыскивать уличный телефон? Я вспомнил толпу в метро. Представил, как сюда приедет полиция. Меня запихнут в полицейскую машину, где я и умру. Едва найдя Линду, я ее потеряю.
— Линди, не уходи. Прошу тебя. Останься со мной. И вообще... будь со мной.
— Я хотела быть с тобой. — Она вдруг заплакала. — Помнишь, ты говорил, что ждешь меня весной? Я хотела вернуться. Отец и здесь меня обманул. Все его слова — сплошной обман. Когда я его нашла, он обещал, что пойдет лечиться, а после найдет себе работу. Его хватило на неделю, а потом он взялся за старое. Начал кричать на меня. Говорил: как мне не стыдно покушаться на свободу собственного отца и принуждать его работать. Все это я слышала и раньше, но теперь мое отношение к нему изменилось.
— Почему? — спросил я.
Я старался говорить обычным голосом, подавляя стоны. Если Линди почувствует, что мне больно, она непременно побежит звонить. Но мне действительно было больно, очень больно. Я чувствовал, как жизнь уходит из меня. Наверняка подо мной уже растеклась целая лужа крови.
— Потому что я узнала другую жизнь. Жизнь с тобой. До этого я знала лишь жизнь дочери наркомана. Главным для меня было — чтобы день прошел без происшествий. Ты показал мне, что можно жить иначе... когда с тобой общаются, о тебе заботятся... когда тебя...
— Любят, — с трудом прошептал я.
Краешком глаза я взглянул на свои часы. Без одной минуты полночь. Сейчас мой шанс уйдет навсегда. Но Линди со мной, рядом. Этого было достаточно.
— Почему ты не вернулась?
— Я очень хотела вернуться, но потеряла адрес. Пыталась спросить у отца. Сначала он говорил, что не помнит. Потом и вовсе понес разную чепуху: будто я все придумала. Еще и обвинил меня, что я тоже принимаю наркотики, раз у меня съехала крыша и я придумываю небылицы. Но я знала, что твой дом неподалеку от станции метро. Помнишь, мы видели ее из окна?
Я кивнул.
— Но все станции выглядят одинаково. Просто спуск вниз. Я решила побывать на всех станциях метро в Бруклине и поискать дом с оранжереей. Каждый день после школы я отправлялась на очередную станцию, бродила вокруг. Надо было искать по-другому, но я не знала как. А сегодня вечером я почувствовала, что найду тебя. Если бы понадобилось, я бы обшарила каждый дюйм Бруклина, только бы тебя найти. Я искала и звала тебя по имени.
— Звала меня по имени?
— Да. Как Джейн Эйр. На этой неделе я снова перечитала роман. Я думала о тебе. О том, как влюбленные разлучены...
— Влюбленные?
Мне было трудно держать глаза открытыми. Линди здесь, рядом со мной. Я чувствовал, что в любую секунду могу потерять сознание.
— Адриан! Тебе же совсем плохо. Я должна вызвать, «скорую». Если с тобой что-то случится, я...
Из последних сил я заставил себя приподняться.
— Я люблю тебя, Линди.
Полночь прошла. Я потерял свой шанс. Я так и останусь чудовищем. Зато Линди вернулась. Она была рядом.
— Я знаю, ты не можешь полюбить такого урода, как я. Но я всегда...
— И я люблю тебя, Адриан. А сейчас я должна...
Я схватил ее за руку.
— Тогда поцелуй меня. Пусть во мне останется память о твоем поцелуе, даже если я и умру.
Было поздно. Слишком поздно, но Линди все равно наклонилась и поцеловала меня: мои глаза, щеки и, наконец, мой безгубый рот. Я куда-то проваливался, однако почувствовал этот поцелуй. Почувствовал ее. Это все, чего мне не хватало. Линди, любимая. Я умру, познав счастье.
Краем глаза я увидел шевельнувшуюся тень.
— Линди, берегись! — крикнул я, чувствуя внезапный прилив сил.
В воздухе вдруг густо запахло розами. Откуда им взяться в этой трущобе? Наверное, почудилось.
— Он сзади!
Наркоторговец очнулся. Я попытался броситься к нему, как в первый раз. Но тело меня не слушалось. Оно отяжелело, одеревенело, как будто я уже умер. Я видел, что Линди тянется к револьверу. Между нею и наркоторговцем завязалась борьба. Две пары рук стремились завладеть оружием. Потом раздался выстрел. Зазвенело разбитое стекло. К двери метнулась тень.
Линди повернулась ко мне. В руках у нее был дымящийся револьвер.
— Адриан! Ты где?
Выстрел уничтожил единственную лампочку, и в комнате стало почти темно, не считая слабого отсвета уличных фонарей. У меня отчаянно кружилась голова. Вокруг так же отчаянно пахло розами. Моя руки наткнулись на... лепестки роз. Они были повсюду: на мне, подо мной, даже на волосах Линды. Откуда в гнусной трущобной комнате появились розы?
— Я здесь, любовь моя.
Неужели я так и сказал — «любовь моя»? Но меня удивили не столько эти слова, сколько странная легкость в теле. Боль исчезла. Может, я уже умер?
Однако странности на этом не кончились.
— Кайл Кингсбери?.. — удивленно спросила Линди. — А где... Адриан?
Наверное, я ослышался.
— Я здесь, Линди. Как ты меня назвала?
— Ты же Кайл Кингсбери? Ты раньше учился в школе Таттл. Возможно, ты меня не помнишь. Однажды ты подарил мне розу.
Линди продолжала озираться по сторонам.
— Розу... Адриан, ты где?
— Линди...
Я поднес к глазам свою руку... Человеческая рука! Сильная, красивая мужская рука. Я провел по лицу. Гладкая кожа! Шерсть исчезла. Человеческое лицо!
— Линди, это я.
— Ничего не понимаю. Где парень, который только что здесь был? Его зовут Адриан. Он...
— Уродливый, с лицом чудовища?
— Нет! Его ранили. Я должна его найти!
Она побежала к двери.
Я вскочил на ноги. Силы возвращались. На полу белели лепестки роз. И никакой лужи крови. Никакой боли в животе. Я без труда догнал Линду и схватил за руку.
— Пожалуйста, подожди и выслушай меня.
— Не могу, Кайл. Ты не понимаешь. Здесь был парень, и его...
— Это был я. — Я схватил ее за вторую руку. — Этим парнем был я.
— Нет!
Она силилась вырваться, но я крепко держал; ре руки.
— Кайл, мне сейчас не до твоих шуток!
— Подожди.
Я притянул Линду к себе. Я был выше, чем прежний Кайл, и сильнее. Я крепко прижал Линду к себе. Ей было не вырваться. Она извивалась всем телом, пыталась лягаться, но все бесполезно.
— Линди, это не шутка. Сейчас я тебе кое-что напомню. Никакой Кайл не мог бы этого знать. Только закрой глаза.
Для верности я прикрыл ей глаза ладонью.
— Однажды ночью разразилась сильная гроза. Ты проснулась, тебе было страшно, и ты спустилась на второй этаж. Мне тоже не спалось. Я приготовил два пакета попкорна. Мы сидели и смотрели по телевизору «Принцессу-невесту».
Линди перестала вырываться.
— Ты узнаешь мой голос, Линди? Тогда ты не досмотрела фильм и уснула. А я взял тебя на руки и отнес в твою комнату.
Линди привалилась ко мне. У нее подгибались ноги.
— А потом ты проснулась в темноте и сказала, что тебе знаком мой голос. Так оно и было. Потому что Адриан — это я, Кайл Кингсбери. Когда я превратился в чудовище, мне захотелось сменить имя, чтобы не иметь ничего общего с наглым и самоуверенным Кайлом. В ту ночь у меня впервые появилась надежда. Ты говорила со мной, не обращая внимания на мое уродство, на звериную внешность. Я впервые подумал: а вдруг ты сумеешь меня полюбить?
— Адриан? Но как это...
— Как это случилось? Магия все-таки существует. Одна ведьма наложила на меня страшное заклятие. Но как видишь, оно оказалось не таким страшным, поскольку привело меня к тебе.
— А что сняло заклятие?
— Тоже магия. Другая, которая называется любовью. Я люблю тебя, Линди.
Я наклонился и поцеловал ее. Она ответила мне тем же. Не знаю почему, но меня разобрал смех.
— Адриан?
— Да, любовь моя.
— Поехали домой... К тебе домой.
Я кивнул.
— Придется ехать на метро.
Я оглядел себя. Прежняя одежда висела на мне.
— Вид у меня, конечно, немного странный. Но вряд ли кто-то это заметит.

Мистер Андерсон: Добрый вечер! Рад вас всех видеть снова.

Медведочеловек: Привет всем. Хочу вас: кое с кем познакомить.

Беляночка: Привет! Меня зовут Беляночка, не надо путать с *той* Белоснежкой.

Розочка: Ты постоянно говоришь одно и то же. Все подумают, что ты дура.

Беляночка: Просто ты злишься, что парень достался мне!

Мистер Андерсон: Девушки, девушки...

Медведочеловек: Как бы там ни было, мы с Беляночкой помолвлены.

Нью-Йоркское Чудовище: Всем привет! Я вас тоже хочу познакомить. Это Линди. Она сняла с меня заклятие. Я больше не чудовище!

ЛилЛиндироза: Привет всем! Рада знакомству с вами.

Беляночка: Поздравляю!

Розочка: Потрясно!

Мистер Андерсон: Мне не терпелось поговорить с тобой. Чудовище. До меня дошли слухи о каком-то чудовище, пробравшемся в Нью-Йоркскую подземку, не ты ли это был?

Нью-Йоркское Чудовище: Разумеется, не я!

ЛилЛиндироза: Похоже, люди стали жертвой коллективной галлюцинации .

Нью-Йоркское Чудовище: Но как раз в тот вечер мы встретились, и Линди сняла с меня проклятие.

ЛилЛиндироза: Выводы можете сделать сами.

Лягушан: У мня тже есть нвости.

Нью-Йоркское Чудовище: Какие, Лягушан?

Лягушан: Я встртил прнцессу.

Медведочеловек: Серьезно? И она поцеловала тебя? Или что там нужно было сделать, чтобы снять заклятие?

Лягушан: Пка ще нет но она скзла что пцелует.

Нью-Йоркское Чудовище: Отличная новость, Лягушан. Как ты с ней встретился?

Лягушан: Она игрла с электрнй игршкой & урнила в пруд. Я дстал игршку прнцесса общала мня пцелвать.

Мистер Андерсон: Замечательно! Рад за тебя, Лягушан.

Лягушан: я не слшкм тешу сбя ндеждами, прнцессы бвают кпризнми и ненадежнми.

Мистер Андерсон: Как интересно. Получается, каждый из вас нашел свою настоящую любовь.

Нью-Йоркское Чудовище: Не каждый.

Медведочеловек: Он про ДевуМолчальницу. Ей не повезло.

Нью-Йоркское Чудовище: Да, я скучаю по ней.

Мистер Андерсон: Как я говорил…

Лягушан: Прнцесса идет. Медвдчелвек пжелай мне удчи.

Лягушан покинул чат.

Мистер Андерсон: Что-ж, наверное, и нам стоит разойтись. Мои поздравления счастливым парам. Значит, мы скоро услышим звон свадебных колоколов?

Беляночка: Естественно. Я говорю: если ты помогла парню убить карлика, он должен на тебе жениться.

Розочка: Вот она всегда такая. Обязательно что-то урвет для себя.

Нью-Йоркское Чудовище: Мы с колоколами повременим. Мы еще школу не закончили. Но в свое время.......

ЛилЛиндироза: В свое время….

Нью-Йоркское Чудовище: А пока до свидания. И спасибо за поддержку.

Нью-Йоркское Чудовище покинуло чат.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
И ПОТОМ ОНИ ЖИЛИ СЧАСТЛИВО

ГЛАВА 1

Выйдя из дома, мы увидели, что он окружен полицейскими машинами. Тут же толпились участники погони, зеваки. Естественно, приехали корреспонденты всех главных телеканалов, включая и тот, где работал мой отец. Наркоторговец давал интервью, выставляя себя «жертвой чудовища».
— Вот он! — закричал мерзавец, увидев нас с Линди. — Это чудовище напало на меня.
Толпа загудела, но быстро смолкла. Они ждали чудовище, но увидели обычного парня в мешковатой одежде.
— И его вы называете чудовищем? — удивилась журналистка с отцовского телеканала.
— Уверяю вас, он был чудовищем. Когти, клыки и... все тело покрыто шерстью.
История с нападением чудовища пахла сенсацией, и журналистка очень старалась спасти сюжет.
— Мисс, вы видели чудовище? — спросила она у Линды.
— Нет, конечно, — ответила Линди и пригладила мои взъерошенные волосы. — Никакого чудовища я не видела. А вот он, — она указала на наркоторговца, — силой затащил меня сюда. Не знаю, была бы я сейчас жива, если бы меня не спас этот парень.
— Не слушайте ее! — закричал наркоторговец. — Этот парень — чудовище. Все дело в магии. Он умеет превращаться в чудовище.
— Магия?
Смех Линды был несколько искусственным, но этого никто не заметил. В толпе тоже засмеялись.
— Магия и чудовища существуют лишь в детских сказках. Да еще в головах тех, чьи мозги отравлены наркотиками. А вот герои и злодеи вполне реальны.
— Ну а вы видели чудовище? — упавшим голосом спросила журналистка, направив микрофон в мою сторону.
— Никакого чудовища я не видел. Копируя отцовскую манеру вести репортаж, я взял у нее микрофон.
— Мы настолько боимся отклонений от привычных стандартов, что любого человека, имеющего проблемы с кожей или какое-нибудь заболевание, готовы объявить чудовищем. А такие люди — вовсе не звери. Возможно, они даже человечнее нас. Они нуждаются в нашем понимании. Иногда достаточно просто выслушать их. Но мы привыкли судить по внешнему виду. Нам некогда заглянуть внутрь. А чаще — у нас нет желания.
Сенсации не получилось. Журналистка досадливо забрала у меня микрофон и встала перед камерой.
— Как видите, все оказалось гораздо проще. Возможно, мы так и не узнаем, куда скрылось звероподобное существо, якобы терроризировавшее пассажиров подземки на линиях Бруклина.
Толпа принялась расходиться. Наркоторговец хотел незаметно улизнуть, однако полицейский крепко схватил его за руку.
— Не торопись, приятель. Я проверил твое досье. В прошлый раз ты легко отделался. Сейчас тебе светит еще и статья за покушение на убийство... Да-да, мы нашли револьвер, о котором говорила девушка. — Полицейский повернулся к нам. — Вам придется поехать с нами и дать показания. Не возражаете?
— Ни в коем случае, — ответил я.
Я представил, как эта история разозлила моего отца и как он перепугался, когда на его канал поступили первые сведения о «чудовище в метро». Возможно, сейчас он уже сидел у меня в гостиной.
— Вместе с ним я поеду куда угодно, — сказала Линди.
— Влюбленные детишки, — пробормотал полицейский.
Кажется, он еще что-то сказал, но мы с Линди не слышали. Мы целовались.

ГЛАВА 2

В полиции мы задержались дольше, чем думали. Когда мы наконец приехали домой, отец действительно сидел в гостиной и смотрел утренний выпуск новостей своего телеканала. За спиной диктора ползла бегущая строка: «ЧУДОВИЩЕ В ПОДЗЕМКЕ?» Над нею красовалась компьютерная реконструкция, изображавшая странное существо, похожее на волка. Отец снял галстук, и вид у него был просто никакой.
— Кайл? Где ты был?
— Гулял, — ответил я, как отвечает подросток, заявившийся домой под утро.
— Ты что-нибудь знаешь об этом? — спросил отец, кивая в сторону экрана и по-прежнему не поворачивая головы.
— А мне что до этого? Я же не чудовище. Мало ли что происходит в Нью-Йорке.
— Ты не...
Тут он соизволил повернуться и увидел своего сына в прежнем облике. Не берусь судить, пережил он шок или нет. Отец хорошо владел собой.
— Когда это случилось?
Я понял его вопрос. Ему было важно знать, вернулся ко мне мой прежний облик до или после происшествия с чудовищем. Но на его вопрос я не ответил.
— Пап, познакомься. Это Линди.
— Рад вас видеть, Линди.
Отец скользнул по ней оценивающим взглядом телевизионного профессионала. Наверняка заметил футболку с портретом Джейн Остин, старенькие кроссовки, нефирменные джинсы. Все, кроме ее лица. Очень похоже на моего отца. Неужели он боялся встретиться с ней глазами?
— Что ж, это надо отметить. Свозить вас куда-нибудь на завтрак?
Это тоже было в отцовском стиле. Теперь он готов показаться с сыном на публике. Теперь это будет работать на его рейтинг.
Я взглянул на Линду. Она поморщилась.
— Спасибо за приглашение, но не сейчас. Мне нужно поговорить с Уиллом и Магдой. Они ведь были со мной все это время. А потом я завалюсь спать. Глаза слипаются после бессонной ночи.
Я насладился кислым выражением отцовского лица, потом сказал:
— Но вскоре мы это обязательно пышно отпразднуем.
Через год.
Отец уехал. Часы показывали без десяти пять, Уилл, естественно, спал, но мне было нужно его разбудить. Я постучал в его дверь. Молчок. Я постучал громче.
— Адриан, может, все-таки дадим ему выспаться? — спросила Линди, повисая у меня на плече. Я знаю другие способы скоротать время. Я безумно по тебе соскучилась.
— Я тоже, — сказал я, целуя ее в сотый раз.
Мне вспомнилась зима, когда я остался один и был таким же мертвым внутри, как мои загубленные розы. Правда, тогда я уверял себя, что все нормально.
— У меня есть серьезная причина разбудить Уилла. Думаю, вскоре ты со мной согласишься.
Я постучал еще громче.
— Открывай, неисправимый соня!
— Времени сколько? — донесся из-за двери заспанный голос.
— Выйди на минутку. Потом можешь снова спать... если получится.
— Я спущу на тебя Пилота.
— Он не сторожевой пес. У него другие функции.
За дверью снова все стихло. Я подумал, не заснул ли мой дорогой учитель. Потом раздались шаги. Дверь открылась.
Я специально включил в коридоре свет и теперь смотрел, как на него отреагирует Уилл. Вначале он закрыл глаза ладонями. Потом осторожно отнял руки. Огляделся по сторонам и лишь тогда заметил меня.
— А... вы кто?
— Адриан. А это Линди. Ты нас видишь?
— Да. По крайней мере, мне так кажется. А может, это сон во сне? Помнится, когда мы встретились, ты уверял меня, что ты чудовище.
— Ты тоже уверял меня, что ты слеп. Но жизнь не стоит на месте.
Уилл хохотал и кружился по комнате.
— Да! Жизнь не стоит на месте. Невероятно! Вот ты какая, Линди. Значит, вернулась к Адриану?
— Я сама толком не понимаю, как это произошло, но я счастлива. Очень счастлива.
Она обняла Уилла. Пилот сообразил, что в его собачьей жизни тоже настали перемены, и из поводыря вдруг превратился в обычную собаку. Он прыгал, лаял и лизал всем руки.
Когда мы подустали от прыжков, танцев и прочих экстравагантностей, я спохватился:
— А где Магда?
Если Кендра сдержала обещание, перемены настали и для Магды. Она должна вернуться к своей семье. Я вдруг понял, что очень не хочу расставаться с Магдой. Почему бы ей не остаться с нами? Дом большой, хватит места для всей ее семьи.
Я подбежал к двери ее комнаты. Линди следовала за мной. Я постучал. Ответа не было.
Тогда я открыл дверь. Комната была пуста.
— Нет! — закричал я.
Я забыл обо всем. О том, какие великие события произошли в нашей с Линдой жизни. О том, что ожидало нас впереди. Я испытал то же чувство, что и много лет назад, когда мать ушла от нас.
— Я даже не успел с ней проститься. Она уехала. И записки не оставила.
Линди с сочувствием глядела на меня. Вся моя радость погасла. Я уже собирался выйти из опустевшей комнаты, как вдруг заметил на кровати какой-то блестящий предмет.
Это было зеркало. Точно такое же зеркало в серебряной оправе. Я вспомнил, как разбил подарок Кендры, пытаясь выбраться из вагона подземки. Это зеркало было целехонькое. Взглянув в него, я увидел стройного голубоглазого блондина. Даже легкий загар на лице. А рядом из зеркала на меня смотрела самая красивая на свете девчонка. Кто-то с этим не согласится, но для меня она была самой красивой.
— Хочу увидеть Магду, — сказал я зеркалу.
В нем мгновенно появилось лицо Кендры.

ГЛАВА 3

— Где Магда? — спросил я у Кендры.
— Поднимайся на крышу. Скоро восход.
Мы пошли на пятый этаж. Я очень давно сюда не забредал. Оказавшись тут вместе с Линдой, я вспомнил череду одиноких дней, когда я сидел на старом пыльном диване, читал книги и глазел в окно. Потом я вспомнил, как однажды мы пришли сюда вместе. Замечательно, когда жизнь дарит тебе второй шанс.
На пятом этаже имелась лесенка, ведущая на крышу. Я поднял люк, вылез сам и помог вылезти Линде.
Крыша была плоской, с парапетом, позволявшим без опаски по ней ходить. Над городом вставало солнце. Нью-Йорк на восходе — самое удивительное место в мире. Люди обожают смотреть на силуэт Манхэттена. Но куда прекраснее видеть, как над такими разными городскими зданиями поднимается солнечный диск. Это особенно прекрасно, если смотришь на восход и держишь за руку любимую девушку.
Я поцеловал Линде руку.
— Смотри. Какое удивительное утро. Мы навсегда его запомним.
Однако Линди смотрела не на восход и не на меня. Вскоре я понял, куда она глядит.
На крыше стояла Кендра. Я впервые после ночи заклятия видел ее. Как и тогда, она выглядела неотразимо. Пурпурные, зеленые и черные волосы обрамляли ее лицо и вились по плечам. Кендра была в черном длинном платье. На парапете за ее спиной сидела стая ворон с пурпурными, зелеными и черными перьями, подсвеченными восходящим солнцем.
— Ты потрясающе выглядишь, Кайл.
— Адриан. Это имя подходит мне больше.
— Я тоже так считаю.
Она подошла к Линде. Точнее, подплыла или даже подлетела.
— Линди, мы до сих пор с тобой не встречались. Меня зовут Кендра.
— Та самая Кендра?
В полицейском участке нам пришлось ждать, пока освободится дежурный инспектор, и я успел рассказать Линде про Кендру.
— Да, Линди. Та самая ведьма Кендра. Некоторые назвали бы меня злой ведьмой. Во всяком случае, именно я наложила заклятие на Адриана.
— И ты этим гордишься?
— Немного. Он стал лучше, чем был.
Увидев замешательство Линды, я кивнул. Кендра говорила правду.
— Должна сознаться: раньше я колдовала куда менее успешно. В молодости я была очень порывиста. Случалось, превращу человека в лягушку, а уж потом начинаю задавать вопросы. Сообществу ведьм это очень не нравилось. Они говорили, что своими действиями я могу привлечь нежелательное внимание к ведьмам и вызвать гонения, как в случае с салемскими ведьмами. В наказание меня отправили в ваше время, в Нью-Йорк, в качестве обычной прислуги. Мне запретили применять колдовские чары.
— Но ты нарушила запрет?
Кендра кивнула.
— Я это сделала, поскольку меня поместили в дом, где жил на редкость черствый и бессердечный подросток. Я почувствовала, что должна преподать ему урок, иначе в своей взрослой жизни он может наделать много зла. И я наложила это заклятие.
— Премного благодарен, госпожа ведьма, — сказал я, церемонно поклонившись.
Линди стиснула мою руку.
Ведьмы пришли в бешенство. Я наложила самое могущественное заклятие, с непредсказуемыми последствиями. Могло случиться то же самое, как если бы зверь из зоопарка вырвался на свободу и попал, допустим... в нью-йоркское метро. Особенно их разозлило, что я избрала своей жертвой сына преуспевающей телезвезды.
— Хорошо, хоть кто-то из вашего племени вступился за меня.
— Мне тоже досталось. Сообщество постановило, что я останусь в этой семье, так сказать, вечной прислугой.
Теперь я понял!
— Так значит, Магда — ненастоящая?
— Настоящая.
Кендра взмахнула рукой и тут же превратилась в Магду.
— Она — это я. А я — это она.
— Вот оно что, — растерянно пробормотал я. — Значит... а я думал, Магда была мне другом.
— Она и осталась твоим другом, мой милый, — сказала Кендра, принявшая облик Магды. — С самого начала я заботилась о тебе и искренне желала тебе счастья. Когда я впервые пришла в ваш дом, за твоей жестокостью и бравадой я заметила глубокую печаль. Она жила в твоем сердце и мешала тебе видеть настоящую красоту жизни. Я пробовала тебе это объяснить, а в ответ слышала лишь насмешки и грубости. И потому решилась наложить на тебя заклятие.
— А Уилл? Он тоже колдун?
Магда покачала головой.
— С Уиллом я встретилась случайно. Сама я была не в силах ему помочь. А когда мы перебрались в этот дом и ты вдруг захотел продолжать учебу, я вспомнила о нем. Твой отец стал искать тебе учителя. И я сказала ему, что идеальным вариантом будет слепой, которого не отпугнет твой облик. К счастью, твоего отца не пришлось долго убеждать. Уилл очень бедствовал. А теперь, когда твое бескорыстное желание вернуло ему зрение, он легко найдет прекрасную работу.
— Но у меня было два желания. Я хотел, чтобы ты... чтобы Магда вернулась в свою семью.
— Вот я и вернулась. Минувшей ночью, ровно в полночь.
— Я что-то не понимаю.
— Я желаю тебе счастья, Адриан.
Она обняла нас с Линдой за плечи. Меня словно ударило током, как бывает, когда что-то включаешь в сеть и случайно дотронешься пальцем до штырька электрической вилки. Не было ли это новым заклятием? На мгновение я испугался: не превратит ли она Линду в какую-нибудь гиену?
— Счастья? Но я уже счастлив.
— Я желаю тебе... вам обоим беречь ваше счастье. Вы больше, чем кто-либо в вашем возрасте, заслужили эту любовь. В отличие от многих ваших сверстников вы сумели по-настоящему узнать друг друга, научились быть внимательными друг к другу. Я знаю, Адриан, как тебе не хотелось расставаться с Линди. Но когда ты сказал, что она должна поехать к отцу, и не стал ее удерживать, я поняла: ты сумеешь снять заклятие.
— И ты ни словом мне не намекнула?
Ведьма не ответила.
— Твое пожелание для Магды исполнилось. Я вернулась в свою семью.
— Где она?
— Прости, я больше не могу их задерживать. Они ждут.
Она махнула рукой и исчезла. Во всяком случае, мне так показалось. Но Линди дернула меня за рукав и показала туда, где только что стояла Магда. Я увидел... большую изящную ворону. В лучах восходящего солнца ее крылья отливали то пурпурным, то зеленым, то черным. Ворона взмахнула крыльями и поднялась в воздух. За нею поднялись и остальные. Стая полетела на восток, навстречу наступающему дню.
— Ах, — вздохнула Линди, провожая глазами стаю. — Упустила свой шанс.
— Какой?
— Я вежливо молчала и не прерывала Кендру. Но если бы я знала, что эта милая женщина вдруг превратится в ворону, я бы у нее кое-что попросила.
— Линди, чего еще тебе просить?
— Попробую объяснить. Понимаешь, я очень счастлива, что мы снова вместе. Но я полюбила тебя таким, каким ты был. Кто спорит, у Кайла Кингсбери неотразимая внешность, уверенность в каждом слове и все такое. Но полюбила я все-таки не его, а Адриана. Я не видела в тебе чудовище... точнее, вскоре перестала видеть. Ты был для меня редким, особым человеком. Наверное, я полюбила тебя почти сразу, только боялась себе в этом признаться.
— И ты хочешь, чтобы я снова превратился в чудовище?
— Нет, конечно. Нам бы опять пришлось прятаться от людей. Но мне было бы легче, если бы из чудовища ты превратился в обычного неприметного парня. Чтобы никто не оборачивался тебе вслед.
— Я что-то не понимаю тебя, Линди. Хорошо, ко мне вернулся прежний облик, но все остальное изменилось. Я никогда не буду вести себя как Кайл Кингсбери двухлетней давности. Чего же ты собиралась просить у ведьмы?
— Смотри, какой ты высокий, светловолосый! Просто совершенство.
— Насчет совершенства сомневаюсь.
— И ты будешь спорить, что десять девчонок из десяти не западут на тебя, когда увидят?
Я вспомнил Слоан и ее подруг. Линди была права.
— Допустим, кому-то я кажусь совершенным. И что с того?
— Вот я и хотела попросить ведьму.
— О чем? О еще большем совершенстве?
— Наоборот. Допустим, прыщ на носу. Или угри. Или двадцать фунтов лишнего веса.
— Теперь понимаю. — Я взял Линду за руку. — Но зачем тебе это понадобилось?
— Ты до сих пор не понял? Ты — красавец, а я... сам видишь. Красивым парням не нужны серенькие мышки. Я знаю, что Адриан Кинг любил меня. А вот насколько хватит Кайла Кингсбери? Не потянет ли его искать красавицу под стать себе?
— Какую красавицу? — Я обнял ее. — Линди, ты любила меня, когда десять девчонок из десяти испугались бы одного моего вида. Ты поцеловала меня, когда у меня даже не было губ. Ты сумела заглянуть в глубины моей души, когда я сам не был уверен в себе. Так кто из нас двоих по-настоящему совершенен? Кто красив? Я не знаю, дотяну ли когда-нибудь до твоего уровня.
— Ну, если это не просто слова... — сказала Линди, но потом улыбнулась.
— По-моему, мы с тобой оба убедились: внешность — это не главное. Скажи, многие ли поверят, что ведьма превратила парня в чудовище, но настоящая любовь вернула ему прежний облик? Люди усмехнутся. Как же, магия бывает только в сказках. А в обычной жизни есть учеба, работа, еда, телевизор. Люди мечтают о волшебстве и сами же не впускают волшебство в свою жизнь. А мы с тобой — впустили.
— И что теперь? — спросила Линди.
— А теперь как в сказке: «И они жили долго и счастливо».
Я поцеловал ее. Она поцеловала меня. Мы целовались, пока солнце не залило крышу утренним светом и вокруг нас не зазвучала разноголосица проснувшегося города.
Тогда мы спустились вниз и приготовили себе завтрак. Где сейчас находилась та, что из месяца в месяц готовила нам завтраки, оставалось только гадать.

ЭПИЛОГ
ГОД ОКОНЧАНИЯ ШКОЛЫ

— Смотри, тут и твое имя, — насмешливо сообщила Линди, подавая мне бюллетень с кандидатурами принца и принцессы бала выпускников школы Таттл.
Да, мы с Линдой вернулись в Таттл. Моему отцу пришлось приложить некоторые усилия, а нам — придумать убедительные легенды. Но одноклассники встретили нас приветливо... если перешептывания за спиной считать проявлениями приветливости. Чего только они не придумывали! Кто-то заявил, что ему (или ей) «точно известно»: меня выгнали из школы-интерната за скандальный роман с дочкой директора. Другие утверждали, что в интернате я решил стать первым учеником и заработал нервный срыв. Сплетни — неотъемлемая часть учебного процесса в Таттл.
— А я сомневаюсь, что у него был нервный срыв, — услышал я как-то за спиной голос Слоан Хаген.
Мы с Линди шли по коридору, и я ограничился тем, что кивнул Слоан.
— И что, по-твоему, с ним случилось? — спросила ее подружка.
— Наверное, сотрясение мозга. Иначе бы он не прилип к этой невзрачной особе.
Только Слоан видела меня в облике чудовища. Я помнил, как она с воплями убежала из нашей квартиры. Теперь она была бы не прочь возобновить отношения со мной. Точнее, с моей вернувшейся внешностью. Несколько раз она говорила, что ждет моего звонка. Пусть ждет.
Я посмотрел в бюллетень. Так и есть: в нем стояло мое имя.
— Наверное, опечатка, — сказал я Линде.
— Конечно, — согласилась она.
— Ребята не видели меня целых два года. С чего бы им выдвигать мою кандидатуру в принцы бала?
— Вряд ли из-за внешних данных, — продолжала ехидничать Линди.
— Не знаю. И вообще, мне все равно.
Я скомкал бюллетень в бумажный шарик и швырнул в ближайшую мусорную корзину, но промахнулся, и шарик приземлился в центре класса. Я хотел его поднять, однако учитель меня опередил.
— Полагаю, это прилетело от вас, мистер Кингсбери, — сказал он. — Я знаю, вы неплохо играете в баскетбол. Но в дальнейшем прошу не путать спортивный зал с углубленным курсом английской литературы, который я преподаю.
— Да, сэр.
— Правила обязательны для всех, Кайл. Без исключений.
— Да, сэр.
Я по-военному отсалютовал ему, запихнул скомканную бумажку в карман и вернулся на место.
— Ему бы в викторианскую эпоху жить, — шепнул я Линде.
— Кайл не решился сказать вслух, что он очень сожалеет о случившемся и такое больше не повторится, — сказала она.
Вокруг нас захихикали. Я видел, что почти никто не заполняет бюллетени. Трое ребят скатали такие же шарики и ждали, когда преподаватель повернется спиной. Кто-то делал из бюллетеней самолетики, кто-то складывал из них фигурки оригами. Некоторые просто не обращали на них внимания и набирали эсэмэски.
— Кстати, мы вообще можем не ходить на бал, — сказал я Линде. — Что мы там забыли?
— Нет, мы обязательно пойдем. И я хочу розу на платье. Цвет — по твоему выбору. Для бала я подобрала замечательное платье.
Учитель решил, что все, кто хотел заполнить бюллетени, это сделали, и начал урок. Нам с Линди не оставалось ничего иного, как сидеть и слушать давно знакомый материал. Все это мы изучили давным-давно, когда с нами занимался слепой Уилл.
Кстати, зрячий Уилл оказался куда менее снисходительным, что я ему и выложил по окончании урока.
— Нехорошо так относиться к старым друзьям.
Мистер Фраталли пожал плечами.
— Нехорошо показывать, что у тебя есть любимчики, даже если ты живешь с ними под одной крышей.
— Я же шучу. Ты прав, Уилл. Никаких любимчиков в классе. Тогда до вечера?
— До позднего вечера, — ответил Уилл, он же преподаватель из Таттл мистер Фраталли. — У меня сегодня занятия. Не век же мне учить таких оболтусов!
Как и мы, Уилл вернулся к прерванной учебе в магистратуре. Он мечтал стать университетским профессором. Отец написал ему такую характеристику, что на работу в Таттл его приняли с распростертыми объятиями.
— Тогда скажи, когда примерно вернешься. Мы разогреем пиццу.
— А по-моему, у вас такая нагрузка, что едва ли хватит времени заказать пиццу.
— Только не по литературе. После твоего домашнего обучения мы здесь отдыхаем.
После занятий мы с Линдой спускались в метро и ехали в Бруклин, где по-прежнему жили втроем с Уиллом в пятиэтажном доме. Отец предлагал мне вернуться в нашу старую квартиру на Манхэттене. Думаю, мы с ним оба облегченно вздохнули, когда я отказался. Вряд ли Линди было бы там так уютно и спокойно, как в Бруклине.
— Хочешь, сходим к Земляничным полям, — предложил я Линде.
Иногда мы забредали туда полюбоваться мозаикой и цветами.
— Поедем домой, — сказала она. — Мне нужно кое-что сделать.
Я кивнул. Какое это замечательное слово — «домой». Как здорово иметь дом, куда ты можешь возвращаться, где тебя любят и понимают.
Линди сохранила за собой комнаты на третьем этаже. Она говорит, что только там может нормально готовиться к занятиям.
Зеркало, починенное Кендрой, как всегда, лежало на почетном месте в моей гостиной. Я поднес его к глазам и сказал:
— Хочу увидеть Линди.
Увы, в зеркале отражалось только мое лицо. Теперь это было просто красивое старинное зеркало, не более того. Его волшебные свойства исчезли, зато последствия волшебства сохранялись. И главное волшебство — мы с Линди были вместе.
Я прошел на кухню, достал чипсы и налил стакан молока. Конечно, это не те обеды, какие готовила Магда, но теперь я точно знал, где в кухне что лежит.
— Где оно? — поинтересовалась вошедшая в кухню Линди.
— Оно — что? — спросил я, похрустывая чипсами.
— Платье Иды. Я собираюсь его надеть на выпускной бал.
— Так ты об этом платье мне говорила?
— Да. А чем оно тебе не нравится?
— Я вроде бы не говорил, что оно мне не нравится.
Я отправил в рот очередную порцию чипсов.
— Это из-за того, что оно старое? — насторожилась Линди.
Я покачал головой. Мне вспомнилось «бабушкино платье» Кендры и язвительные слова Слоан: «Вообще-то в нашем кругу принято покупать на бал новые платья». А я стоял рядом и ухмылялся. Сейчас я бы дал тому парню по морде.
— Понимаешь, это... наше с тобой... сокровенное. Не знаю, надо ли показывать его чужим.
— А может, тебе стыдно идти на бал с серой мышкой, вздумавшей нарядиться в какое-то старье?
— Как тебе не стыдно, Линди? Я по сто раз на дню говорю, какая ты красивая, а тебе все мало! Просто это платье дорого мне... как память.
— Замечательно. И в каком сейфе оно хранится? Наверху его нет. Только что искала. В коробке пусто.
— Оно у меня. В спальне под матрасом, — ответил я, отводя взгляд.
— А почему там? — удивилась Линди. — Слушай, может... ты сам в него наряжаешься? Может, поэтому ты не хочешь, чтобы я его надевала на бал?
Ну и язычок у этой «серой мышки»! С другой такой девчонкой я бы давно разругался в пух и прах.
— Подожди, я сейчас за ним схожу.
Конечно же, Линди не захотела ждать и отправилась вместе со мною. Я поднял матрас и осторожно извлек желтовато-зеленое атласное платье. Я помнил, как по ночам доставал его и вдыхал аромат духов Линды. Этого я не расскажу ей ни сейчас, ни через миллион лет.
— Вот. Можешь надевать.
Линди придирчиво рассматривала платье.
— Нитки с бисером порвались. Зря я с тобой спорила.
— Бисер можно заменить. А платье выстирать. Нет, пожалуй, лучше отдать в химчистку. Но сначала надень его.
Мне вдруг очень захотелось увидеть Линду в этом наряде. И вновь я любовался контрастом холодноватого зеленого атласа с ее нежной розоватой кожей.
— Слушай, до чего красиво, — сказал я.
Линди взяла «ведьмино зеркало», пригляделась.
— А знаешь, я ведь действительно красивая, — сказала она.
— И на балу это поймут все... кроме безмозглых кукол.
Я взял Линду за руку и повел в гостиную, где стоял музыкальный центр.
— Что ты задумал?
— Пора готовиться к балу... Вы позволите пригласить вас на вальс?

ОТ АВТОРА

В сказках и легендах самых разных культур встречаются истории о заколдованных юношах, ставших чудовищами. Заклятие превратило их в змей, ящериц, львов, обезьян, свиней, а то и в настоящих страшилищ с телами, составленными из разных существ, например в крылатых змеев. Причина превращения почти всегда одна и та же. Юноша (зачастую дерзкий и самоуверенный) рассердил или причинил зло какой-нибудь ведьме или фее, и та наложила на него заклятие. Заколдованный обречен мучиться до тех пор, пока не встретит настоящую любовь. Эта девушка обычно становится его невестой, а потом и женой. Во многих сказках и легендах Красавица вынуждена жить рядом с Чудовищем и даже выходить за него замуж, поскольку ее отец что-то у Чудовища похитил (чаще всего какой-нибудь редкостный цветок). Чудовище добр к Красавице, и она вдруг осознает, что по-настоящему любит его. Очень часто их поцелуй разрушает колдовские чары. Порой Красавица и Чудовище пишут друг другу письма, и Чудовище завоевывает сердце Красавицы своими незаурядными эпистолярными талантами. Однако во многих произведениях Чудовище не блещет ученостью. Встречаются версии (например, у братьев Гримм), когда Чудовище ночью становится человеком, а днем к нему возвращается звериный облик. Такие произведения в чем-то сходны с древнегреческим мифом о Купидоне и Психее. Психея выходит замуж за красавца Купидона, но поскольку он приходит к ней только ночью, сестры убеждают ее, что днем он — чудовище. Возможно, этот миф — самый ранний вариант сюжета.
Психея покидает Купидона, а затем отправляется его искать. То же происходит в некоторых других мифах. Эту линию я использовала в своем романе.
Американским читателям лучше всего знаком сюжет, созданный французской писательницей Жанной-Мари Лепринс де Бомон, являющийся переработкой более раннего произведения другой французской писательницы — Габриель-Сюзанны Барбо де Вильнёв. В этом сюжете некий путник случайно попадает в сад Чудовища и похищает розу для своей младшей дочери — красивой, но замкнутой, «не от мира сего» девушки. Чудовище застигает похитителя и грозится убить, если тот не вернется. Дочь хочет спасти отца. Она сама отправляется к Чудовищу и становится его пленницей. В отличие от многих других в истории де Бомон и де Вильнёв фея, заколдовавшая Чудовище, сама участвует в развитии отношений между Красавицей и Чудовищем. Так, она является Красавице во сне и подбадривает ее. Когда чары разрушены и заклятие снято, фея появляется перед влюбленной парой и поздравляет их с обретением счастливой любви. Поэтому и в моем романе Кендра не только следит за развитием событий, но и поддерживает отношения с Чудовищем.
Будучи писательницей, я пишу о том, что меня волнует. В разных версиях сюжета о Красавице и Чудовище меня всегда волновало то, с какой легкостью отец отдает Чудовищу любимую дочь ради спасения собственной жизни. (В диснеевском мультфильме это представлено в более мягкой форме: там у отца Красавицы просто нет иного выбора.) Размышления об этом заставили меня задуматься и о Чудовище, о том, как ему одиноко в замке без родных и близких (когда и почему родные покинули Чудовище — это остается за рамками едва ли не всех сюжетов). Фактически мой роман рассказывает о двух подростках, лишенных родительской любви, которые нашли друг друга. Зачастую авторов книг для подростков упрекают в негативном изображении родителей. Но разве в сказках родители всегда любят своих детей и заботятся о них? Достаточно вспомнить истории о Гензеле и Гретель или о Белоснежке. Сочиняя свой роман, я старалась, чтобы в нем не было излишней слащавости. Тем не менее, кончается он вполне сказочно: преодолев невзгоды, герои живут долго и счастливо.
Если читателей заинтересовала тема Красавицы и Чудовища, думаю, им будет интересно прочесть сборник «Beauties and Beasts» («Красавицы и Чудовища»), составленный Бетси Хирн, куда входят сказки и истории разных стран. Стоит почитать и весьма интересное произведение Лоренса Йипа «The Dragon Prince: A Chinese Beauty and Beast Tale» («Принц-дракон: китайская сказка о Красавице и Чудовище»). В литературе для подростков эта тема представлена весьма широко. Достаточно упомянуть «Beauty: A Retelling of the Story of Beauty and the Beast» («Красавица: пересказ истории о Красавице и Чудовище») Робин Маккинли, «Beast» («Чудовище») Донны Джо Наполи, «The Rose and the Beast: Fairy Tales Retold» («Роза и Чудовище: старые сказки на новый лад») Франчески Лии Блок, где есть короткий пересказ истории о Чудовище. Стоит вспомнить и сборник «The Rumpelstiltskin Problem» («Проблема Щелкунчика») — книгу Вивьен Ванде-Вельде, которой, как и мне, не давала покоя противоречивость традиционных сказок.
Возможно, читателям знаком мультипликационный фильм «Красавица и Чудовище». Но он не единственная экранизация этой сказки. Наверное, кто-то с удовольствием посмотрит старую французскую ленту «Красавица и Чудовище» (La Belle et la Bete), поставленную Жаном Кокто. Признаюсь, именно этот фильм навеял мне образ Адриана.